– Кто нашел? – спросил Зотов.
– Она. – Пиленко вытолкал сухонькую горбатую бабку.
– Горе какое. – Старуха заохала, схватив голову почерневшими, увитыми толстыми жилами ладонями. – Ой, соколики мои, страху я натерпелась.
– Не каждый день в огороде мертвеца находишь?
– Ась? – Бабка оттопырила кривыми пальцами ухо.
– Я говорю, утро сегодня погожее! – повысил голос Зотов. – Давай рассказывай, как тело нашла!
– Не я нашла, соколик, не я, сыночек мой – Митенька. – Бабка ухватила за руку высоченного тощего парня с косыми глазами и лошадиным лицом.
– Му-уы-ы, – подтвердил Митенька и конвульсивно затряс головой, скаля большие редкие зубы.
– Немой? – Зотов заранее смирился с потерей свидетеля.
– Чего? – Бабка чуть не оторвала себе ухо.
– Говорю, не из болтливых твой Митюшка! Немой?
– Да, батюшка, истинно так! Он у меня ладненький уродился: пузатенькой, ножки крендельком, глазок вострый. Шустрой, спасу нет, ох и радовались мы со стариком-покойничком, Петром Макарычем. – Бабка стремительно перескочила на другую тему. – Ой, любовь у нас крепкая была с Петром Макарычем, очень я его уважала, а он меня ни в жисти не заби…
– Уймись ты с любовью своей, одуванчик божий! – заорал Решетов. – У меня друга убили, а ты про Петра Макарыча твердишь!
– Петр Макарыч, – истово закивала бабка. – Красивый был у меня Петя, высокай…
– Тьфу. – Решетов сплюнул в сердцах.
– Ы-ы-ы, уру, уэр, – завел шарманку Митюша, показывая на труп. – Уэр он, уэр.
– Умер? – уточнил Зотов. – Ну спасибо, экий ты башковитый, сам бы я ни в жизни не догадался! Ты кого рядом с ним видел?
Митя отрицательно затряс головой, все ж разумея по-человечески.
– Ы-ы-ы, икаво. Уэр.
– Уэр, уэр. – Зотов повернулся к Решетову. – Никто ничего, конечно, не видел. Федора зарезали после полуночи, аккурат когда посты пошел проверять.
– Как свинью, – нахмурился капитан. – Такого парня пришили, суки. Мы с ним с сорокового служили, финскую прошли, от границы отступали, последнюю корку делили напополам. У него семья в Киеве. После войны в гости звал. Эх…
– Уэр, у-у-у. – Митька, хныча, размазал по роже слезы и зеленые сопли.
– Враги у Федора были?
– Точно нет, – без раздумий ответил Решетов. – Да если и были, кто мог Малыгина ножиком запороть? Федя подковы играючи гнул, человек силы неимоверной. Он при мне трех финнов в три удара убил. Саперной лопаткой орудовал – залюбуешься.
Зотов смотрел на изувеченный труп. Что-то не вязалось. Предположим, вчера, при фильтрации, упустили врага. По логике он должен затаиться и сбежать при первом удобном случае. Но нет, ночью он убивает Малыгина, с крайней жестокостью. Ладно бы в спину пальнул или из темноты обухом по голове вдарил. Убийца выбрал нож, причем кромсал так, что встал вопрос о старых обидах и счетах. Враг рисковал трижды: выбрав звероподобного Малыгина в качестве цели, глумившись над убитым, а в конце потратив время на придание телу загадочной позы. Зачем? Для отвода глаз?
– Это ублюдки из школы. – Губы Решетова сжались в полоску. – Не знаю как, но ночью они выбрались из подвала.
– Ты с выводами не торопись. – Зотов присел к телу и кончиками пальцев отодрал слипшуюся в крови гимнастерку. Вдоль позвоночника побежали мурашки. На могучей, густо поросшей кучерявыми волосами груди Малыгина красовались вырезанные латинские цифры девять и шесть. Параллель с убийством Шустова вышла прямая.
– Это что? – тупо спросил Решетов.
– Цифры, как у Коли Шустова.
– Хочешь сказать…
– Ничего не хочу, – оборвал капитана Зотов. Слишком много ушей.
– Пиленко! – позвал Решетов.
– Тут.
– Убери Федора. Группу к школе. Быстро.
– Что задумал? – спросил Зотов.
– Сейчас узнаешь.
За руку схватила глуховатая бабка.
– Милок, ты послухай. Митяйка мой яво нашел. Он у меня смекалистый, даром речи лишенный. Речь-то не главное, он, чай, не агитьщик. Яму шесть годиков было, я в поле картоху полола, а ить дожжик зачался. Я Митяйку под дубом оставила, а в дуб молния жахнула. Митяйка умишком и тронулся. Я далече была, прибегла, а он колодой лежит, попалило яму спину и плечи. Ох, горюшко мое, горе. Еле выходила – молоком козьим поила, настоями травяными. Побежал мой Митяюшка, на ножки встал, надежа моя. Одна у нас радость с Петром Макарычем была…