– Жрите, твари.
– Дали прикурить.
– Сыпь ишшо!
– Так, глядишь, нам и повоевать не придется.
Жаворонок порхал в небесах, разве поднявшись чуточку выше, абсолютно безразличный к происходящему на земле. Минометный чих прекратился, эхо еще металось по полю. Какой урон нанесен противнику – и вообще нанесен ли, – хрен разберешь. Запоздало тявкнул 50-миллиметровый – и сконфуженно умолк, словно мелкая брехливая шавка, подоспевшая на разгульную собачью свадьбу в последний момент. Каминцы, получив по сусалам, больше себя не проявляли, видимо, отступив. По траншеям понеслись победные вопли. Зотов общей радости не разделял. Интуиция выла пожарной сиреной. В таких делах он, к сожалению, ошибался редко…
Глава 14
Ночь прошла беспокойная, напряженная, злая. На юге мертвыми блеклыми пятнами взлетали осветительные ракеты и падали с черного неба одуванчиковым пушком. Перед рассветом лес вспорола заполошная, частая перестрелка. Кто в кого палил – непонятно. Локотским часовым что-то привиделось, или Карпин шалил. Длинные трассеры плыли из темноты и бессильно тыкались в землю. Давясь и клацая, лил пулемет. Стрельба закончилась так же внезапно, как началась. С болота волком крался сизый туман, таился в распадках, холодным, влажным языком облизывал стены домов.
Прояснилось таинственное исчезновение Аньки Ерохиной. Эта ушлая особа, оказывается, смылась из Тарасовки еще в первую, загульную, ночь. Даже не попрощалась. Около полуночи миновала посты и ушла в неизвестную сторону. М-да, странные они, эти партизанские разведчицы…
А утром прилетел самолет. Знакомый гул моторов сработал в сто раз лучше будильника. Зотов едва успел добежать до окопов. Он был готов увидеть вездесущую «Раму» и крайне удивился появлению в небе над Тарасовкой «Юнкерса 87», в просторечии – «Лаптежника», немецкого пикирующего бомбардировщика. Настоящая кость в заднице для солдат. Сколько крови выпили «Лаптежники» у Красной Армии за сорок первый год! Пользуясь подавляющим превосходством в воздухе, они коршунами кружили над колоннами беженцев и отступающих войск, сеяли панику и смерть. Истошным воем сирен рвали небеса, роняли бомбы. Наверное, нет на войне ничего страшнее, чем видеть, как от горизонта двойным ромбом плывут звенья немецких бомбардировщиков. Ты беззащитная тля, ветхозаветный грешник перед гневом всесильного божества. Ты молишься, бьешься в истерике, а машины с черными крестами и неубирающимися шасси высоко в небе сваливаются в пике. Спустя секунду земля лопается переспелым арбузом и тонет в море огня.
– Сейчас музыку заведет, – буркнул кто-то из партизан.
– Может, разведчик? – предположил Решетов.
– А этот откуда? – вскинулся Зотов, увидев за линией траншей нескладную дергающуюся фигуру.
По полю, вскинув руки, бежал полудурошный Митька, пританцовывая и вопя:
– Иаплан, иаплан, асади мине в каман! А в камане пуста, выаса ауста!
– Идиот, – выругался Зотов и прокричал: – Вернись, дурило, сахару дам!
Митька не слышал, заливаясь счастливейшим смехом.
– Я сбегаю. – Решетов полез из траншеи, осыпая сапогами глинистые скаты.
– Куда? Стой. – Зотов стащил его обратно за шкирку.
– Юнкерса испугался?
– Вы с придурком не испугались.
– Да не будет он бомбить, как… – Решетов обескуражено замолчал. «Лаптежник», глухо ворча, качнул крыльями и сплюнул четыре черные капли.
– Ложись! – успел заорать Зотов тонким, срывающимся голосом, бросаясь мордой на дно траншеи.
Бомбы с душераздирающим воем упали перед окопами, грохнуло, земля дрогнула, на спину посыпались комья, кровожадно засвистели осколки в поисках живой, трепещущей плоти.
Зотов вскочил, оглушенный, потерявший ориентацию. Метрах в тридцати впереди оседали разрывы, дым крутился в спирали, жался к траве, едко воняло жженой серой и мылом. Митьки не видно, поди, разорвало на тысячу мелких ошметков. Ну поделом…
– Огонь! – Крик Решетова пришел откуда-то издали.
Наперебой защелкали винтовки, затараторил пулемет. Сработала куцая партизанская ПВО. Стреляли больше для собственного успокоения, чем в надежде сбить самолет.
Юнкерс заложил вираж над деревней, набрал высоту и уронил смертоносный груз. На этот раз бомба была только одна. Твою мать! Зотов распластался в траншее, жалея лишь об одном. Лопаты нет. А то за те несколько секунд, пока падает чугунная болванка, можно зарыться поглубже. Если первыми сбросил четыре жалкие пукалки, то последняя будет двухсотпятидесяти- или пятисоткилограммовая дура. Зотов зажал уши ладонями и открыл рот до боли в щеках.