Староста подкатил к почерневшей от времени избе-пятистенку, раскорячившейся почти на самой околице, за которой открывалось непаханное, заросшее сорными травами поле и грунтовая дорога, петлей уводящая вдаль. В глубине двора, под зеленеющими яблонями, немолодаяженщина полоскала белье в огромной лохани. На натянутых веревках развешены простыни. Рядом прыгала девчонка лет девяти, таская воду, заведуя прищепками и попутно ловя разлетающиеся мыльные пузыри.
– Матрена, эт я, Василий! Люди к тебе тута пришли, принимай, – прокричал староста.
Женщина шмякнула тряпку в лохань, выпрямилась и убрала смолистую прядь со лба тыльной стороной ладони. На вид около сорока, она еще сохранила остатки былой, яростной красоты. Лицо широкое, скуластое, глаза глубокие, словно омуты, чуть раскосые, холодные и настороженные. Одета в намокшую от воды и пота рубаху, подчеркивающую большую, тяжелую грудь и коричневую, в синюю полосу юбку с подоткнутыми полами, открывающими сильные икры.
– Верка, открой, – велела женщина. Девочка припустила бегом, вежливо брякнула: «Здрасьте, дядечки» и отодвинула неприметный засов.
– Бог в помощь! – поприветствовал староста. Трехцветная кошка, валяющаяся кверху розовым пузом с набухшими сосками, предусмотрительно шмыгнула в заросли красной смородины. Маленький, едва прозревший котенок волоком протащился за мамкиной сиськой, шмякнулся в траву и душераздирающе заорал. Верка бросилась спасать кабыздоха, тот выгнул спину, прижал ушки и предпринял попытку упрыгать на неустойчивых лапах.
– Бог спасет, – Матрена вытерла большие, натруженные ладони о фартук. – Доброго дня.
– Здравствуйте, – просто сказал Зотов.
– Валентин давно был? – спросил староста. – Товарищи интересуются за него.
В глазах женщины мелькнула тревога, но ответила спокойно и рассудительно:
– Пять дней тому был, ты про то, Василий Никифорыч, не хуже мово ведаешь. Поснидал наспех, картохи вареной взял и ушел, даже ночевать не остался. Сказал заданье у него важное, я сделала вид, что поверила. Снова чего натворил, раз дружки заявились?
– Вчера Валентин покинул лагерь без разрешения, – вступил в разговор Зотов.
– Это в батьку он такой самовольный, – в тоне матери послышалась неприкрытая гордость.
– А где отец?
– Воюет, где ж ему быть, – Матрена разом поникла. – А может и отвоевался уже, весточек с июля сорок первого нет. Он у меня дурной, мужики после работы водку хлестают, баб своих тискают, а мой сидит да поленья стругает. Где Валька не ведаю. Как сыщете, передайте: пусть мать не срамит, партизанит честно, раз взялся. А если явится, сама за уши оттаскаю.
– Надо в дому глянуть и на сеновале, – с нажимом сказал Шестаков. – И на дворе пошукать.
– Не верите? – полыхнула Матрена и уперла руки в бока. – Так значит, да? Я вам обоих мужиков отдала, а вы?
– Так надо, Матрена, не ярись, – попытался успокоить староста. – Люди чай подневольные, приказ у них, сама понимать должна, баба.
– Ищете, воля ваша, – женщина ожгла пренебрежительным взором и ушла в дом.
Наступила самая паскудная часть работы, которую Зотов ненавидел всеми фибрами окаменевшей души. После обысков и досмотров чувствуешь себя вываленным в дерьме, покрытым тонкой пленочкой ненависти и брезгливой отстраненности тех, в чью личную жизнь ты запускаешь свои не особенно чистые руки. Отвратительная, неблагодарная работа. Но кто-то должен ее выполнять. Если золотари прекратят делать свое дело, город захлебнется в дерьме.
– Я в избе, ты на дворе, – взял на себя самое сложное Шестаков, скрываясь в сенях. Зотов посмотрел ему вслед с благодарностью. Хуже нет, чем обыскивать дом в присутствии красноречиво молчащих хозяев. Зотову хорошо знакомы эти брезгливые, осуждающие, исполненные презрения взгляды.
Он подошел к девочкеи весело подмигнул:
– Привет, тебя Варей зовут? А меня дядя Витя. Красивый котенок.
– Его Васькой кличут, – девочка понизила голос до шепота, искоса поглядывая на старосту, скребущего щепочкой грязь с колеса инвалидной тележки. – Мамка говорит, в честь дяди Василия, шустрый, спасу нет. – котейка предпринял попытку сбежать из расцарапанных и покрытых синяками, хозяйкиных рук, но был сцапан за заднюю лапу и водворен на законное место. – Вы дяде Васе не говорите пожалуйста.
– Я отродясь немой был, – успокоил котозаводчицу Зотов, неожиданно став обладателем страшной-престрашной тайны. – Брата давненько не видела?
– Давненько, – подумав, ответила Вера, уточнять, когда именно, Зотову показалось излишним. Для детей время течет совершенно иначе. – Он у меня, знаете, какой хороший? Гостинчики мне из лесу от лисички приносит. А я-то знаю, что не от лисички, я ведь не маленькая.