Зотов жадно всмотрелся. Точно, венгры, Шестаков не ошибся: зеленая форма, шикарные галифе, ботиночки с пряжками, валики на правом плече, препятствующие сползанию винтовочного ремня. Удобная, кстати, вещь.
– Дяденьки, мы в плятки иглаем? – поинтересовался Володька.
– И не дай боженька нам эту партию проиграть, – подмигнул мальчонке Степан. – Тихо шкет у меня.
Вовка понимающе замолчал, от перевозбуждения принявшись грызть ногти на правой руке.
Из кабины грузовика выскочил шофер и опрометью кинулся к колодцу, позвенькивая грязным ведром. Похоже радиатор вскипел. Зотов чуть успокоился. Значит не облава, солдаты в большинстве остались в кузове, лишь немногие спрыгнулив охранении, былоне слышно команд, народ не сгоняли на площадь. Авось пронесет. Лишь бы Карпин не дурканул, лейтенанту ситуация издали не видна, начнет палить, с него станется. Вот тогда дерьма полной ложкой хлебнем…
– Здравия желаю! – староста вытянулся по струнке, несуразный и смешной в своем страшном уродстве. – Добро пожаловать! Освободителям почет и уважение!
Шофер пролетел мимо, обратив на представителя местного самоуправления внимания не больше, чем на коровью лепешку. Зашумел, лязгая цепью, колодезный ворот.
– Офицера бы мне, – попросил староста, подкатив к солдатам. – Я староста здешний! Официерен. Верштейн мих? – он осторожно потрогал молоденького, конопатого венгра за полу кителя.
Конопатый отскочил, как ошпаренный, остальные заржали, видимо приняв старосту за деревенского дурака. Тощий солдат в сдвинутой на затылок, высокой пилотке, что-то гортанно сказал. Конопатый заулыбался и милостливо протянул Василию недокуренный бычок.
– Спасибочки, спасибочки, – залебезил староста, всем видом показывая, как дорог ему этот окурок. – Офицеры бы мне!
– Индул! – конопатому надоело представление, он оттолкнул инвалида. Староста не удержался, свалился с коляски и забарахтался в пыли огромным, неуклюжим жуком. Солдаты довольно зареготали и принялись грузиться в машину. Шофер залил исходящий черным паром мотор, огляделся, выплеснул остатки воды на старосту и прыгнул в кабину.
– Спасибочки! – заголосил из канавы староста. – Приезжайте еще! Всегда рады! Спасибо, благодетели наши!
У Зотова от сердца окончательно отлегло. А ведь висели на волоске. Стоило солдатам захотеть полакомится яичками с молочком, считай все. Первым делом полезли бы по дворам и сараям. Зотов представил удивленную морду венгра, отыскавшего вместо деревенской еды злобных, вооруженых до зубов партизан и мальчонку, прячущихся посреди пустого, пыльного сеновала.
Машины поползли сквозь деревню. Пять грузовиков и два бронетранспортера. Серьезная сила. Интересно, куда?
На дороге закопошился староста. На помощь бросились Матрена с Веркой, но тот замахнулся толкушкой, заорал матерно:
– Руки убери, в душу мать! Сам подымусь! – ворочаясь с боку на бок и взлаивая.
– Ну и валяйся, дурак бешеный, – вспыхнула Матрена и повела дочку в дом. Надсадный рокот грузовиков утих вдалеке.
– Пронесло, – Шестаков степенно перекрестился. – Отпускай живоглота.
Володька вырвался из нервных рук Воробья, выскочил из сарая и засверкал голыми пятками.
– Батянька! Батянька!
Мальчишка плашмя упал на отца, зарылся головой ему в грудь. Староста сидел на обочине, неуклюже гладил сына по упрямым, выгоревшим на солнце вихрам и что-то шептал.
– Батянька, вон тот дядька меня в палтизаны взять обещал, – поделился радостью Вовка. – Ты отпущаешь? Я тока хлеба возьму, да того медведя, что ты мне давеча выстлугал. А, батянька?
– Хорошо, сынок, хорошо, – староста медленно приходил в себя, жалкий, испуганный, беспомощно-нежный. Крепко-накрепко схвативший мальчишку, схвативший, чтобы уже не отпускать никогда. Вода, выплеснутая венгром, оставила грязные узоры на небритом, изрезанном морщинами, усталом лице.
– Выше нос, Василий! – провозгласил Шестаков. – Обе родины тебя не забудут, после войны будешь сразу с железным крестом и геройской звездой щеголять.
– Сволочь ты, Степан, – глухо отозвался Василий. – Дерьмо, а не человек.
– Спасибо, – едва слышно прошептал Зотов. Очень хотелось попросить прощения. Стыд раскаленной железякой клеймил то, что осталось вместо души.
– Да пошел ты, я вас c…, – староста осекся, глянул тоскливо, сплюнул желтой табачной слюной и сказал тихонечко:
– Подмогни, Володька.
Староста оперся на крохотное плечо, с трудом уместился в тележку, и они пошли по кривой улице, обсаженной вишнями. Двое: маленький мальчик и полчеловека. Счастливые в своем одиночестве. Такие слабые и одновременно сильные, в мире, где слезы ребенка и мужчины стали вдруг одинаково ценными.