Карпин нацепил на ствол автомата пилотку и поочередно выставил приманку с обеих сторон дерева, украшенного свежим отщепом, сочащимся тягучей прозрачной смолой. Ничего не произошло. Заросли опустели.
– Утекли твари! – Шестаков перевернулся на спину и закурил. – Все, робяты, шабаш, кончай работу!
Зотов осторожно высунулся. Противная дрожь в руках потихонечку унялась. Никак от нее не избавиться. Врут господа рассказывающие, будто опытных вояк не колотит, дескать ко всему привыкают. Нихрена. Мелкое, надоедливое потрясывание, словно у паралитика. Бой длился от силы минуту. Противник, застигнутый врасплох, предпочел отступить, нарвавшись на жесткий отпор. Испугались, понеся потери и не зная с какими силами встретились. А тут всех сил шесть человек, включая сопливого пацана. Повезло. Второй раз за сегодняшний день.
– Все живы? – громко спросил Карпин, продолжая держать заросли под прицелом. Зотов успел сменить пустой магазин. Патроны, словно вода...
– Жив! Живой! – отозвались два голоса, Егорыча и Колькин, со странными, пискливыми нотками. От сердца чуть отлегло. Жив Воробей. Было бы погано потерять пацана.
– Я ранен! – простонал из кустов Капустин и засучил ногами. – Возможно даже убит!
Зотов ползком устремился к нему. Не хватало без радиста остаться. Капустин с побелевшим лицом лежал за старым, трухлявым пнем и испуганно таращился огромными, расширенными глазищами, правой рукой зажимая левое плечо. Сквозь пальцы струйкой пузырилась кровь.
– Товарищ Зотов…
– Тихо, – велел Зотов. – Показывай.
Капустин шумно сглотнул и убрал руку. Кровь хлынула упругим толчком. Ранений Зотов за жизнь навидался, в том числе и своих. Подключичная артерия не задета, иначе давно бы истек. Везучий. Он заглянул Капустину за спину. Ну точно, сквозное, пуля навылет прошла.
– Пакет перевязочный есть?
– Тут, – радист кивнул на нагрудный карман.
– Ты нахрена за пень спрятался? Прогнил весь, пулю не держит, – рассмеялся Зотов, разорвал гимнастерку и крепко прижал к черной ране ватно-марлевую подушечку. – Держись, герой.
Капустин застонал, лицо приняло землистый оттенок, задышал часто-часто и просипел:
– Я знал? Пень и пень, выбирать некогда было.
– Ну что там? – зычно позвал Карпин.
– В порядке! – отозвался Зотов. – Плечо прошило, жить будет! – и спросил у радиста, – Воробья видел?
– Нет, – Капустин косился на рану, видимо ожидая увидеть окровавленную культю вместо руки. Зашелестела трава, пригнувшись, перебежал Егорыч, оценил ситуацию, вытащил бинт и бесцеремонно подвинул Зотова.
– Отойдите, Виктор Палыч, санитар из вас аховый.
Зотов спорить не стал, уступил место и тихонечко крикнул:
– Колька! А Колька! Ты где, сукин сын?
В соседних кустах зашебуршало, словно кабан устраивался на лежку, хрустнули сухие ветки. Зотов осторожно поднялся, сделал три коротеньких шага, отодвинул стволом еловую лапу и обнаружил Воробья. Юнец забился в ямку, заполненную перепрелой, прошлогодней листвой.
– Отдыхаешь? – поинтересовался Зотов.
– С боку прикрываю, – пискнул Колька, повернув лицо с испуганными глазенками и ошметками прилипшей травы.
– Тоже дело. А чего не стрелял?
– Я не стрелял? – обиделся Колька. – Да я палил, как из пулемета, вроде дажеснял одного!
Зотов бесцеремонно вырвал винтовку и понюхал дульный срез.
– Чего врешь-то, стервец?
– Испужался, – неожиданно признался Колька и приготовился зареветь. – Стрелять начали, я и обмер, поджилочки затряслись. Потом вы заорали, я в ямку и схоронился, башка, как в тумане, толком не помню. Трус я.
– Никакой ты не трус. Первый бой у тебя?
– Первый, – всхлипнул Колька.
– Ну тогда, чего ты хотел? Всех поубивать, пленных взять и медаль на грудь получить? Нет брат, шалишь. Первый бой всегда так: сердчишко прыгает, ручонки не слушаются, нихрена не соображаешь. Для многих первый бой заканчивается пачкаными штанами. У тебя как?
Еще больше побледневший Колька, проверил и обрадованно вздохнул:
– Вроде сухо.
– Видишь, не все так и плохо. Ты в числе счастливчиков выживших в первом бою. А теперь вылезай из окопчика. Мои поздравления с боевым крещением.
– Спасибо, – сконфуженный Колька выполз из ямы.
Зотов, предусмотрительно не поднимаясь во весь рост, пошел на приглушенные голоса Карпина и Шестакова. На тропе валялся тощий мужик, раскинув руки и неловко подогнув ноги в коленях. Обычный гражданский, заросший трехдневной щетиной, в грязной одежде и скриво подстриженными усами. Обшарпанный приклад пулемета торчал из травы. Кепка слетела и откатилась, обнажив бритую, шишковатую голову с белой веточкой шрама. Очередь Карпина прошила пиджак на впалой груди. Крови было на удивление мало. Хорошая, быстрая смерть.