Колька приблизился, глядя на мертвеца округлившимися глазами. Зотов сразу понял, куда он смотрит: труп при жизни щеголял в шикарных, чуть стоптанных, но крепких на вид ботинках желтой кожи с подбоем. Колька звучно сглотнул.
– Действуй, – разрешил Зотов, натолкнувшись на умоляющий взгляд пацана. – Заодно обыщешь, посмотрим, что у него при себе, подкладку ощупай и швы. Выполняй.
– Тут живой! – пробасил из зарослей Шестаков.
Вот молодец, Степан, языка взял, – порадовался Зотов, ускоряя шаг. С языком он ошибся. Карпин с Шестаковым стояли за кучей валежника и смотрели на человека, скребущего каблуками мох и сухую хвою.
– Ну не совсем живой, – признался Шестаков, изучая старую, замызганную двустволку. Раненый надсадно булькал и харкал черной, остро воняющей кровью. Не жилец, – с ходу определил Зотов. Ранения в живот самые поганые, если нет медика, можно промучиться несколько дней, захлебываясь дерьмом и кровищей.
– Допросили?
– Он не из разговорчивых, – Шестаков пихнул парня сапогом в бок. – Эй, слышишь, паскуда, меня?
Парень закашлялся, давясь багровой жижей и царапая пальцами мох.
– Хр… ахр…
Толку не будет, понял Зотов, а хотелось узнать, кто такие эти ребята. Видимо не судьба.
– Остальные ушли, – сообщил Карпин. – Следы в лес, на юго-восток, думаю не меньше десятка. И у них еще раненый есть, а может и не один, тащили волоком, и кровь по земле, а этого бросили, или не успели забрать.
– Кто такие, Степан?
– Я что, справошное бюро? – развел руками Степан. – Бандюки, а может местные поохотиться шли.
– С пулеметом?
– А мож партизаны, их тут развелось, как собак. Хер его знает, уходить надо, мало ли кого на выстрелы принесет.
– А этого куда? – спросил Зотов, кивая на раненого.
– Пусть лежит, медведям тоже жрать охота, поди, – Шестаков переломил двустволку, вытащил патроны, поочередно заглянул в каждый ствол и вставил боеприпасы на место. – Ничего фузея, тульский «ТОЗ-Б» двенадцатого калибру, была у меня однажды така. Точнехонько бьет. Будет в хозяйстве приварок. Обрез смастерю, а то какой кулак без обрезу?
К ним протиснулся успевший переобуться Колька, теперь испуганно поглядывающий на умирающего. Следом приплелся Капустин, туго перетянутый бинтом, и за ним Егорыч, с натугой притащивший сразу два пулемета, свой и трофейный «МГ-34».
– Виктор Палыч, у того мертвяка нет ничего, – доложил Колька. – Ножичек перочинный, газета «Новый путь», кисет с махрой, спички. В мешке исподнее, буханка хлеба и сала кусок.
– Старшина, как пулемет? – поинтересовался Зотов.
– Добрая вещь, – пробасил Егорыч, гладя дырчатый кожух. – Ржавчину оттереть, перебрать, смазать – не будет цены. Жаль сменного ствола нет и патронов маловато. Ничего, поколдую.
Зотов несказанно обрадовался. Лучше пулемета может быть только два пулемета, ну или три, в этом деле чем больше, тем лучше. Если Егорыч доведет до ума, то маленькая группа станет зубастей. А в необходимости создания своего боевого отряда он уже нисколечки не сомневался.
Раненый снова забился и забулькал. Кровь на губах пошла пузырями.
– Добить, чтоб не мучился, – предложил Зотов.
– Я не буду, – скривился Карпин. – Давай ты, малой.
– Я? – удивился Колька и поспешно шмыгнул Егорычу за спину. – Не, я не могу!
– Всеж человек, – тяжко вздохнул Егорыч и отвернулся.
– Чистенькими хотите остаться? – Шестаков одарил презрительным взглядом. – Ну лады, Степан Сирота грех на душу примет, яму не в первой.
Шестаков пальнул с одной руки, оглушительно грохнуло, из ствола охотничьего ружья вырвался сноп вонючего дыма и пламени. Грудь раненого превратилась в кровавое месиво.
– Ого, картечь! – удивился вполголоса Шестаков.
– А теперь уходим, быстро! – приказал Зотов.
Колькастащил с мертвеца сапоги, стараясь не смотреть на то, что делает с человеком выстрел картечью двенадцатого калибра в упор. Молодец, другой на его месте давно бы блевал. Свою изодранную обувку Колька аккуратно спрятал в заплечный мешок. Со стороны это могло выглядеть глупо и мелочно. В той, мирной, жизни большинство из нас не знали настоящую цену куску хлеба, щепотке соли, лишней паре ботинок. Жили легко и красиво, глядели в светлое будущее, поднимали страну, горели идеей мировой революции. Никто не верил, что все рухнет в четыре часа утра двадцать второго июня. Война вправила мозг. Война обесценила деньги. В голодное время золото меняли на хлеб по весу, один к одному, а люди тащили накопленное барахло на рынки, внезапно осознав, что антиквариатом и серебряными ложками не накормишь детей.