Сон сидя самый поганый, спина затекла и одеревенела, ноги свела мелкая судорога. Зотов открыл глаза. Светящиеся стрелки часов показывали без пятнадцати три. Ночь укутывала землю, дымчатые облака накинули невесомую шаль на молодую луну, искря по краям призрачным светом. Далеко на востоке горизонт пронзила серая, предрассветная полоса. В темноте угадывалась тщедушная фигурка Кольки Воробьева.
– Быстрей, Виктор Палыч, – взмолился Колька. – Только вас ждут.
– Торопыги какие, – Зотов поднялся на ноги. В ночном лесу всегда таится что-то жуткое, злое. Днем красотища, душа радуется, птички посвистывают, но ночью меняется все. Тьма клубилась среди деревьев, пульсируя, колыхаясь, словно живая, вселяя безотчетный, панический страх. Темнота диктовала свои правила. Ночь - время хищников, и сегодня будет охотиться самый страшный из хищников - человек.
В зарослях возникли зыбкие тени, чуть плотнее густой темноты.
– Привел, – пискнул Колька.
– Молодец, – откликнулся напряженный голос Решетова. Вокруг капитана, в темноте, застыли люди. – Как спалось, Вить?
– Мирово! – соврал Зотов. – Выступаем?
– Все готово. Знакомьтесь, Владимир Попов, бывший сержант Красной Армии, военнопленный, ныне командир шемякинской самообороны, наш пропуск в Тарасовку. – Лучь фонарика с синим маскировочным светофильтром выхватил из темноты круглое лицо со сломанным носом и секанул Зотову по глазам. – А это Виктор Петрович Зотов, представитель Центра, будет приглядывать за операцией.
– Здрасьте, – грубо буркнул Попов. Знакомство получилось номинальным.
– Выдвигаемся к КПП и заходим в деревню, – обрисовал ситуацию Решетов. – Снимаем часовых и разделяемся. Попов и его люди выцепляют по домам полицаев и обезоруживают, мы захватываем здание школы, там у них штаб. Должны уложиться в двадцать минут. Вопросы есть?
– Можно я в кустах посижу? – пробасил Шестаков. – А орден мне потом принесете, я не гордый, приму.
– Шутишь, Степан? Ну шути. За мной, и тих-ха.
Решетов раздал бойцам длинные полоски белой ткани, чья-то простыня пострадала от партизанского произвола, велев вязать на шею. Свой-чужой, это понятно.
– Как пионеры, етить, – бурчал в темноте Шестаков.
Отряд, уже не таясь, растянулся длинной цепочкой по колеистой меже. Лес отступил, сыпанув напоследок молодыми березками, показались темные крыши. Тишина стелилась над полем, вместе с сизым, болотным туманом. Зотов почувствовал себя крайне неуютно на открытом пространстве. Сейчас резанут из пулеметов, мало не покажется.
– Стой, кто идет! – резко окликнули из темноты.
– Свои! – откликнулся Попов. – Семен, ты что ли?
– Стой! – голос часового сорвался, лязгнул затвор. – Пароль!
– Великая Германия. Отзыв.
– Великая Россия! – полицай заметно расслабился.
Зотов усмехнулся про себя. Сколько дешевого пафоса. Давненько заметил, изменники любят размах, так предательство кажется обоснованным, чувствуешь себя не мелкой шавкой на поводке у хозяина, а вершителем судеб отдельно взятой страны. Шайка из пары сотен голодранцев у них непременно освободительная армия, кружок придурков-балаболов - партия, горлопан-руководительс замашками палача - последняя надежда русской нации.
В темноте замаячили фигуры двух полицаев.
– Вы, Владимир Михалыч?
– Ну я, узнал ведь, стервец?
– Как не узнать, Владимир Михалыч. Но порядок-то должон быть!
– Молодец, службу знаешь, – одобрил Попов, подходя вплотную.
Карпин, идущий справа от Зотова, подался вперед. В лунном отблеске тускло сверкнула сталь. Полицай захрипел порванным горлом и обмяк у лейтенанта в руках. Второго убил Малыгин, играючи, мимоходом, только позвонки жутко хрустнули. Вход в деревню оказался открыт. Темные фигуры соскользнули в окопы и скрылись. Постовым этой ночью крупно не повезло.
– Пол дела сделано, – прошипел Решетов. – Дальше как договаривались.
Отряд распался. Большая часть, вместе с людьми Попова, тоненькими струйками потекла по околице, разыскивая дома полицаев. Решетов с лучшими бойцами и группа Зотова устремились в Тарасовку. Сонно закукарекал петух. Как-то неуверенно, опасливо затявкали, зазвенели цепями дворовые псы. За месяцы войны собаки успели привыкнуть к чужим, смекнули, что людей, пахнущих железом и порохом, лучше не замечать. Деревня спала. Занимался рассвет, неуверенно рассеивая чернильную тьму и погружая улицы в серый, обжигающий ледяным дыханием полумрак. Здание школы, единственное двухэтажное, кирпичное здание в селе нашли без труда. Перед входом нервно топтался часовой, прислушиваясь к топоту ног. На окраине смачно ударил винтовочный выстрел. Черт. Следом второй. На войне так и бывает, самые продуманные планы одним махом улетают к чертям. Приходит время импровизации, которую позже, ушлые газетчики нарекут подвигом.