– Не убивайте, – взвыл сельчанин. – Я не виноват, у меня дети.
– Рот закрой, – оборвал Зотов. – Стены в школе толстые?
– Чегось? – вопрос выбил лысого из колеи. – А, ну вот такенные. – он развел руки сантиметров на семьдесят. – В три кирпича. Клали в тридцать девятом, бригада брянская приезжала. Работнички добрые, но хулиганы, диаволы, черти холерные. Ух и озоровали! Скрали у меня порося, сказали в милицию пойду, избу спалят!
– Спрячься, – Зотов зашвырнул словоохота обратно. В сенях зазвенело. Новости не обрадовали. Кладку в три кирпича просто так не пробить. Взрывчатки нет, противотанковых гранат нет, ручные, как дробина слону.
В кустах, за домом, зашуршало, послышался треск. Зотов с Решетовым схватились за автоматы.
– Понастроили тут, – донесся голос Шестакова, прогнивший штакетник вылетел под ударом, в дыру просунулся сапог, подергался, исчез, следом появился Степан и хмыкнул, увидев нацеленные стволы. – Испужались? Я это, геройский рядовой Шестаков прибыл с разведки, – он кивнул за спину. – Дохлый номер. Задками прополз, к ним не подступишься, дуром попрем –кровью умоемся. Школа, едрить ее в дышло, говорил батюшка-покойничек: все беды от образованиев лишних. Как в воду глядел! А он ишшо в девятнадцатом хотел учителей перещелкать, святой человек!
«И когда успел?» – удивился про себя Зотов. Вот исключительной полезности человек. Мы совещаемся, головы ломаем, как школу приступом брать, а Шестаков действует, варианты прикидывает.
Степан глухо ворчал, оттирая с колена ему одному видимое пятно. Была у него удивительная способность: оставаться чистым и опрятным чем бы не занимался. Пример мужицкой рачительности и бережливости, в этом они с Егорычем неуловимо похожи.
Пулеметная истерика со стороны школы утихла. Первый испуг миновал, теперь будут экономить патроны.
Со спины подскочил бурно дышащий партизан и доложил Решетову:
– Товарищ капитан, товарищ капитан! Там такое! Народ озверел, полицаев режут!
– Кто?
– Шемякинские, у них одного хлопнули, они и лютуют!
– Мне проблем мало? – вскипел Решетов.
– Я разберусь, – предложил Зотов.
– Золотой ты человек, Виктор Палыч! Ступай, а я буду школу эту драную, приступом брать.
– Не переусердствуй, капитан, – Зотов кивнул партизану. – Веди.
– Я останусь, Виктор Палыч, – взмолился Колька. Ясно, подвигов ищет.
– Оставайся, остальные за мной.
Партизан побежал задами, петляя и стараясь не выходить на открытую местность. Школьные пулеметы ожили, заливая свинцом улицу и дома.
– Тиу, тиу, – визгливо запело над головой. Пули с сырым чавканьем заколотили по крышам.
– Сюда! – проводник нырнул в переулок, заросший сухой, ломкой крапивой и яблонями. За забором бреханула собака. Со стороны школы щелкали редкие выстрелы, скупо огрызался пулемет. Труп Зотов увидел прямо на улице. Партизан в телогрейке, с отличительной повязкой на шее лежал на обочине, неестественно подогнув ноги. Со двора ближайшего дома неслись матерные вопли и шум, истошно, навзрыд плакали дети. В воротах сидел мертвец в белых кальсонах, из дырки во лбу текла сукровица, заливая лицо. Сразу за воротами Зотов наткнулся на плавающее в крови тело старика в нижнем белье. Седая борода слиплась неряшливым колтуном, тщедушное тело искромсано десятком колотых ран. Дед был еще жив, бесцельно роя тонкими, кривыми ногами землю, дико закатывая ничего не видящие глаза и пытаясь удержать пузырящиеся из распоротого брюха кишки. Возле крыльца двое партизан ногами и прикладами жутко, в месиво били человека. Тот дергался и хрипел, выплевывая черные сгустки. Левее, рядом с сараем, трое завалили на солому женщину с разбитым лицом, трещала ночная рубашка.
– Держи ее, Василь!
– Ух, паскуда!
Женщина не сопротивлялась, упрямо сжав тонкие губы, глубоко запавшие глаза безучастно смотрели на Зотова.
Молодой партизан, совсем мальчишка, пятился задом, хохотал во все горло и плескал на стену избы из жестяного бидона, за версту разя керосином.
– Прекратить! – рявкнул Зотов, его стремительно захлестывало холодное, мутное бешенство.
– Пошел на хер! – отозвался один из насильников, не повернув головы. Двое перестали пинать человека, превращенного в кусок дрожащего мяса. Их глаза были черны и безумны.
Зотовотточенным движением выхватил ТТэшник из кобуры и выстрелил навскидку, не целясь, как стрелял тысячи раз в мишени и в людей, встававших у него на пути. Тощий мужичонка, раздвигающий женщине ноги и пускающий похотливые слюни опрокинулся, плеснув мозгами на подельников и безвольную жертву. На войне люди пьянеют от крови и безнаказанности, с легкостью подхватывая страшный синдром всесильного господа бога. Зотов видел такоеи творил подобное сам. Орать и приказывать бесполезно: стопчут и разорвут. Он направил пистолет на поджигателя и вкрадчиво, ласково произнес: