– Оклемался? – послышался голос Решетова, полосу солнечного света, струившегося из окна, пересекла черная тень. – Вставай давай, времени седьмой час. Сука, да где она!
– Ты чего? – Зотов поднялся и сел, каждое движение вызывало надсадно зудящую боль. На диване спали два партизана из решетовских. Еще чьи-то ноги торчали из под стола.
– Кобуру с ремнем потерял, – огрызнулся капитан. – Помню, на стул положил, а сейчас нет. Если взял кто, башку оторву. Ну что за народ! Прут все, что не приколочено! Сволочи! – голос осекся. – Ну чего ты орешь? Вот же она!
– Нашел?
– В угол запинали, негодники, – Решетов победно затряс кобурой. – А я уж хотел карательную операцию проводить. Ты сам как, живой?
– Живой, – Зотов с трудом взгромоздился на дрожащие ноги. Человек, отдыхающий под столом зашевелился, и на мир воззрились исполненные мукой, красные глаза лейтенанта Карпина.
– Доброе утречко! – в дверь просочился свежий, как огурчик, Шестаков с кувшином в одной руке и котелком в другой. – Дохтура вызывали? Я пришел! На, пей. – он сунул Зотову кувшин.
В нос ударил острый и пряный рассольный дух. Зотов приложился к чаше с нектаром. Рассол был ледяным и бодрящим, к зубам прилипли капустные нитки. Настоящая благодать.
– Давай завязывай, ты не один тут, проглот, – Решетов силой вырвал кувшин и забулькал. Карпин страдальчески тянул руки из-под стола. Получил долю и скрылся в тени. Дальнейшее звуком напомнило старую кобылу на водопое.
– Горяченького похлебайте, – Шестаков снял крышку с котелка. Запахло мясным. – Горяченькое пользительно шибко при вашем недуге.
В котелке плавала сладко парящая, разваренная крольчатина, с бульоном, заправленным луком, морковью, чесноком и сушеным укропчиком. Израненные вином бойцы собрались в хмурый кружок и наперебой заработали деревянными ложками, разрывая мясо, дуя на варево и приохивая, обжигая губы и пальцы. Решетов вытряхнул из кружек и стаканов окурки, налил водки. Противная слабость из тела ушла, в голове приятственно зашумело.
– Фух, – Решетов отодвинулся и погладил живот. – Шестаков, тебе благодарность от лица командования. Святейший ты человек.
– Да я чего, я завсегда, – смущенно улыбнулся Шестаков и выпил свою порцию, медленно, по-эстетски отставив мизинец.
– Как обстановка? – дохнул перегаром Зотов, наваливаясь на стол.
– Тишина, – доложил Степан. – Происшествиев и правокациев ночью не наблюдалось.
– А где Федя? – Решетов огляделся в поисках Малыгина.
– Не видел.
– Помню последнее, он посты пошел проверять, – наморщил лоб Решетов.
– А я не помню, – признался Зотов, силясь зацепиться за хоть какое воспоминание и вечернем угаре.
– Ты в это время уже отрубился. Слабак.
– Отсыпается? – предположил Зотов, пропустив подначку мимо ушей.
– Не, этому борову, чтобы упиться, надо ведро. Я было пытался угнаться, да бросил. Гиблое дело, никакого здоровья не хватит. Где его носит, чертяку?
– К бабенке какой завалился, – усмехнулся Карпин и тут же загрустил. – Я и сам хотел, а вы давай еще по одной да еще по одной, че не мужик? Гады.
– Прямо тебя силком заставляли, – фыркнул Зотов.
– С бабенкою вариант, – оживился Решетов. – Это он может, известный дамский угодник, ни разу не видел, чтобы Федечке какая кралечка отказала. Человек огромного обаяния! Стоп. А Аркаша-кровопийца где?
– Туточки он, – Шестаков паскудно заухмылялся и поманил за собой в коридор. За дверью, под лестницей второго этажа, в обнимку со шваброй, сладенько посапывал Аверин в позе эмбриона, зябко подогнув ноги и подложив под голову кулачек, напоминая румяного, толстощекого пятиклассника. В одних кальсонах и скатанной на грудь, застиранной майке. Одежды рядом не было. Только аккуратно составленные кантик к кантику сапоги.