– Каратели, ети их души, – шепнул над ухом Шестаков.
Во рту пересохло, прохладный весенний воздух стал горек на вкус. По спине пробежала едва заметная дрожь.Тарасовская проделка навлекла большую беду. Чтож, этого стоило ожидать, любое действие партизан, в первую очередь, отражается на населении. Хваленый немецкий порядок. Зотов задышал часто и с присвистом, перед глазами плыло. Голову захлестывала ярость, совершенно не нужная в данный момент. Каратели... Такие трусливые мрази глумились над Светкой, терзали Дениску и Ольку, упивались безнаказанностью и властью над беспомощной женщиной и маленькими детьми. Зотова затрясло.
В крайнем доме с треском распахнулось окно. Сыпанул ливень битого, блеснувшего на солнце стекла. Наружу вылетела подушка, из распоротого бока лезло и разлеталось перо, напоминая первый, рыхлый снежок. Дробно сыпанул автомат, защелкали винтовочные выстрелы. Со двора выскочили несколько хохочущих полицаев, двое сгибались под тяжестью свиной туши, остальные гнали грязную, худую козу и тащили побитых, еще трепыхающихся курей. Верховодил бандой грузный, плотно сбитый мужик, в сером френче и галифе, с красным, потным лицом. Голоса ясно доносились до оврага.
– Харе, покуражились, отправляй эту шваль! – прокричал краснорожий гулким, надтреснутым голосом и властно махнул рукой.
Полицаи зашевелились, забегали, добыча полетела в телеги, туда же швырнули избитого до обморочного состояния парня, предварительно связав проводом по рукам и ногам.
– Ванятка, Ванятка! – причитала старуха, мертвой хваткой вцепившись в сапог полицая.
– Отвяжись, сука!
– Ванятку пустите! – сухонькая рука ухватила полицая за полу пиджака. – Ванятку…
Полицай перекинул папиросу в уголок рта и коротко ударил женщину прикладом в лицо. Брызнула кровь. Полицай рыкнул и ударил еще дважды, бабка разжала руки и уронила голову в пыль.
Рядом плавно клацнул затвор. Есигеев с кривой, нехорошей улыбкой, наводился на цель.
– Отставить, – Зотов положил руку на ствол. – Этим никого не спасешь.
Амас опустил винтовку и принялся ругаться на своем языке. Зотов был совершенно спокоен, он уже принял решение. Полицаи с матерными воплями вели по улице стадо из пятка доходяжных коров, деревня наполнилась протяжным мычанием и женскими криками.
– А ну заткнулись, паскуды! – вышел из себя главный и дал очередь поверх голов. Толпа испуганно притихла. – Уходим. Пашка!
– Тута я, – отозвался полицай, отцепившийся от старухи.
– Ты со своими остаешься, капрал, доделаешь дело. Догоните в Крупце. Понял?
–Так точно, господин фельдфебель.
Людей и скотину погнали по дороге, взяв колонну в кольцо. Оставшихся полицаев Зотов пересчитал по головам. Семеро. Хорошее число. Колонна скрылась в лесу, проселком уходя на восток, в сторону Локтя.
– Ага, хапнули богато, а нам грязная работенка, – пискнул небольшого роста, щупленький полицай с крысиной мордочкой, одетый в обвисший, явно снятый с чужого, серый пиджак.
– У тебя язык чтоли длинный, Васек? – угрожающе спросил капрал.
– Ты чего, Паш, я же шутейно, – залебезил крысомордый.
– Тогда и не вякай. Поджигайте и сваливаем.
– А с этой чего? – спросил полицай, густо заросший черной щетиной. Бабка ворочалась на дороге и рыла босыми ногами землю. Сухонькое тельце конвульсивно подергивалось.
– Сама сдохнет, – сплюнул капрал. – За работу.
Полицаи вели себя по-хозяйски , ничего не боясь. Привыкли куражиться над гражданскими. Вояки…
Зотов выровнял козлом скачущее дыхание и коротко приказал:
– Шестаков, Колька, дуйте обратно метров на сто пятьдесят, мастерите белые повязки и по дороге вразвалочку идете к деревне. Пускай отвлекутся.