– Чьих будете? – поинтересовался полицай, видимо главный.
– Своих собственных, – в голосе Анны прозвучала скрытая угроза. – Пароля вам мало?
– Время такое, партизаны шастают, – голос полицая напрягся. Их незаметно взяли в полукольцо.
– Назовите себя, – потребовала Анна.
– С чего бы? – изумился полицай. Подельники разразились мерзким смешком.
– Чтобы я могла сообщить ваши звания и фамилии моему непосредственному начальнику капитану Геберту, командиру абвергруппы «107», – отчеканила Анна.
Кто-то сдержанно выматерился, тени отпрянули.
– Проезжайте, – хриплый голос растерял былую уверенность.
– Так мне назвать себя? – в Анне проснулось что-то другое, властное, жесткое, чужое. Зотов вдруг понял, что ничегошеньки не знает о ней.
– Ехай.
Анна тронула лошадь. За спиной слышался злой шепоток. Зотову стали отчетливо понятны причины успехов лихой разведчицы Анны Ерохиной, гордости партизан брянских лесов, неуловимую и бесстрашную, десятки раз пробиравшуюся туда, где остальные погибали ни за понюшку. Твою мать, никому верить нельзя. Он посмотрел на фосфорицирующие стрелки часов. Без пяти полночь, больше четырех часов в седле. Сколько отмахали, километров двадцать? Из них половину петляли. Полярная звезда мигала среди разорванных, дымчатых облаков, лесная дорога бежала на юго-восток. Впереди засинел открытый просвет, чаща редела, ельник сменили березы. Ерохина подстегнула коня. Неужели приехали?
Просвет оказался вырубкой, края которой терялись во тьме. Над землей космами сочился влажный туман. В стороне от дороги виднелись черные крыши. Анна свернула к строениям. Типичное бандитское гнездо из кино. Дом людоеда из сказки, и кончится она, сука, обязательно плохо. Паршивое место. Лошади мягко ступали по росистой траве, из мрака проступили очертания дома, облепленного сараями и пристройками. Окна недобро чернели. В лесу верещала ночная птица, продирая до самых кишок.
Пес залаял иступленно, забренькала цепь. Огромная зверюга, похожая в темноте на сгусток черноты, рвалась на привязи возле крыльца.
– Конечная, – Анна плавно соскочила с седла. Зотов попытался последовать примеру. Вышло хреново. Протестующе взвыла спина, в коленях защелкало, сапог запутался в стременах. Зотов вырвался, сдавленно матерясь. Нет, такие прогулки были не для него. Дома бы лежать на диване, с томиком Достоевского, вслушиваясь, как на кухне котлетки шкворчат. Желудок свело, два дня толком не ел. Интересно, накормят? Хоть отожраться на немецких харчах. От истошного лая кружилась башка.
Дом остался мрачен и нелюдим, окна темны, но Зотов не мог отделаться от ощущения постороннего взгляда. Паршиво, когда тебя разглядывают и скорее всего через прицел.
– Дядя Трофим! – позвала Анна, перекрывая собачий лай. – Это я!
Стукнул засов, дверь отворилась, на пороге возникла расплывчатая фигура.
– А ну цыть, бесово семя! – грубый мужской голос отдался эхом в ночной тишине. Пес осекся на высокой ноте, взлайнул напоследок и послушно замолк. – Ты, Анька?
– Я, дядя Трофим!
– Тьфу, напугала, в потемках шатаешься. А ежли я бы пальнул?
–Все под Богом ходим, дядя Трофим, – беспечно откликнулась Анна.
– Кто с тобой?
– Надежный человек.
– Ну заходите, дорогу знаешь, лошадок на конюшню сведу, – крыльцо осветилось керосиновой лампой. Зотов увидел мужика неопределенного возраста, от сорока до семидесяти: высокого, сутулого, по уши заросшего черной, с обильной проседью бородой. В правой руке хозяин сжимал винтовочный обрез. Он, прихрамывая, спустился по ступенькам, взял под уздцы лошадей. На Зотова глянули внимательные, цепкие, злые глаза из под густющих бровей. Словно ножом уколол. И тут же потерял к гостям интерес, переключившись на лошадей.
– Устали, миленькие, – Трофим любовно провел рукой по лоснящемуся потному крупу, пропустил пальцы сквозь шелковистую гриву. – Ничего, отдохнете сейчас.
Лошади отозвались на ласку шумным всхрапыванием, позволив легко увести себя в пахнущий навозом и сеном сарай.
Анна подхватив керосинку, кивнула Зотову. В сенях густо висели связки полыни и зверобоя, между рамами крохотного окошечка кладбище мух: торчащие лапки и поземка оборванных крыл. Скрипнув, отворилась дверь, оббитая старым засаленным одеялом, с торчащими в прорехи клочьями ваты. Утопающая во мраке изба дохнула тухлятиной, скисшими портянками и стоялой водой. Будто кто-то умер и довольно давно. Зотов невольно поморщился. Отсветы керосинки прыгали по отесаным бревенчатым стенам и беленой печи. В доме остро чувствовалась нехватка женской руки. На замусоренном полу грязные домотканные коврики, красивые ажурные занавески из паутины под потолком, гора немытой посуды на колченогом столе. В красном углу портрет Адольфа Гитлера вместо икон. Ну этим на оккупированных территориях вряд ли кого удивишь. Лавки и стулья с гнутыми спинками завалены кипами газет и ветхим тряпьем. Низкая кровать не заправлена, хвастаясь отсутствием белья. Разбудили человека, не хорошо вышло.