– Сам разденешься или помочь? – бесстыдно улыбнулась Анна.
– Сам, – буркнул Зотов, с трудом оторвавшись от созерцания прелестей. Стеснительным никогда особо не был, а тут, как отрубило. Он повернулся и через голову стянул пропотевшую рубаху. Позади загремел ушат, полилась вода. Зотов понял, что пропал окончательно, снимая галифе и исподнее. В бане, голый, с вражеским агентом. Узнают, не отбрехаешься. Хотя… скажу вербовал. Вербовка в бане самая верная…
– Жаль пару нет, – вздохнула Анна. – Страсть люблю париться, мамка-покойница приучила, на полок засунет, ковшик поддаст, ух, уши горят, дышать нечем, мы с сестренкой визжим, а мамка как ледяной водой хлобыстнет, аж сердце замрет, благодать! Любишь париться-то?
– А кто не любит? – Зотов повернулся, прикрывая срам левой рукой.
– Давай намылю, – Анна подступила с мочалом, глазенки по-бесовски блестели во тьме.
Зотов вздохнул и поспешно повернулся. На плечи полилась теплая вода. Он почувствовал легкое прикосновение.
– Шрамов-то сколько.
– В детствес велосипеда упал, – хмыкнул Зотов.
– Я так и подумала, – по спине, разгоняя мурашки, поползла намыленная мочалка. Зотов задрожал под нежной рукой. – Чего пугливый такой?
– Щекотно.
– Буду поосторожней, – к спине прижалась большая, мягкая грудь, твердые соски заскользили ниже лопаток. Зотов напрягся, ощущая затылком горячее, сбивчивое дыхание.
– Боец Ерохина!
– Да, товарищ командир, – намыленная рука скользнула с плеча на живот и ниже. Зотов закусил губу и резко развернулся. Анька в полутьме была красивая и манящая, стояла, подняв голову и подставив горячие губы. Зотов склонился и нырнул в нежную, горячую, влажную глубину. На войне все молниеносно: симпатия, дружба, любовь. Потому что хочется жить. И все мимолетно. Потому что не хочется умирать....
Из бани явились притихшие, довольные и очень уставшие. Трофим понимающе хмыкнул, неуместных вопросов не задавал. Спать положил в соседней комнате на продавленный, в подозрительных пятнах, диван. Легли одетыми, затолкав в ноги шерстяное одеяло, пропахшее мышами и застарелой мочей. На часах без пятнадцати два. Анька прижалась вплотную, положила голову на грудь. Зотов вдыхал аромат ее волос, пахнущих баней и мылом. Успокаивающий запах, родной. Он был спокоен и счастлив. Умиротворен впервые за несколько месяцев. Она молчала. Он тоже молчал. Им не нужны были слова. В сторожке, затерянной в брянских лесах, были он и она. И война была так далеко…
Зотов инстинктивно проснулся, почувствовав, как Анна встала с кровати. Замерла, прислушиваясь. Зотов прикинулся спящим, выровнял дыхание. Скрипнули половицы, мягко хлопнула дверь, впустив в комнату прохладный, не первой свежести сквознячок. Фантазия услужливо подсунула образ Трофима, подбирающегося с огромным тесаком, зажатым в зубах, на манер злобного самурая из одного кино. Зотов приоткрыл глаза. За грязным, отродясь не мытым окном плескалась хищная темнота. Ни намека на зарождающийся рассвет. Спал от силы час-полтора. Короткий сон унял головную боль, стало полегче. Интересно, куда она? А какая тебе разница? Ну-у, профессиональное любопытство. Прямоугольник двери подсветился отчетливым прямоугольником. Так-так, всем нынче не спится. Зотов прислушался, уловив разговор. Черт, не разобрать ничего. А жутко хочется. Он осторожно вытек с топчана, молясь, чтобы старая развальня не принялась надсадно скрипеть. Проколешься враз. Зотов тенью переместился к неплотно прикрытой двери. В щель просматривалась печка и рукомойник с помойным ведром. Обзор закачаешься. Но слышно получше. Приступаем к акустической разведке, мать ее так. Тихие голоса принадлежали Анне и Трофиму.
– Спит, твойто? – поинтересовался хозяин.
– Спит, намаялся.
– Ты кого хошь намаешь.
– Дядя Трофим.
– Ладно, не дуйся. Сам зачем пожалует?
– Не пытай, не нашего ума это дело.
– Так-то оно так, – вздохнул Трофим. – Тайком приедет?
– Тайком. Может оцепление выставят, не знаю, мне не докладывают.
– Ох, Анька, не сидится на жопе тебе, все приключениев ищешь.
– А чего мне? Один раз живем, – в этом была вся Анька Ерохина. – Сам как, дядька Трофим? Как улов?