9 часов
Мне нужно подвести итог, записать во всех подробностях все, что произошло сегодня после обеда. Меня одолевают всевозможные страхи, и я уже просто не способна рассуждать. Жизнь моя полна противоречий и непоследовательности.
Боше приехал в половине третьего. Дверь ему открыл Жак. Франк, видимо, здорово его проинструктировал, потому что он был еще больше де Баер, чем обычно. Боше — толстяк, небрежно одетый, с черными глазами навыкате, нетерпеливый, страдающий одышкой, от него пахло погасшей трубкой. Человек он очень светский, из тех, кто вечно торопится. Почтительно поклонившись мне на крыльце, он осмотрел парк и виллу с одобрительным видом и сразу же ввел нас в курс дела. Сам он не является покупателем, покупатель — Борис Проковский, знаменитый пианист.
— Борису нравятся эти места, — пояснил Боше, очень раскатисто произнося «р». Я за свою жизнь видала немало эмигрантов и сразу догадалась, что он швед по происхождению. — Борис — очаровательный малый… Вы его знаете?..
— Я сама играю на рояле в свободное время, — сказала я. — А муж мой играет на скрипке.
— Вот как? Чудесно.
Но я тут же заметила, что Боше инстинктивно замкнулся. Должно быть, опасался любителей. Он по-хозяйски вошел в вестибюль. Я наблюдала за Жаком. Он был смущен, чрезмерно предупредителен. Я бы предпочла, чтобы он вел себя более сдержанно. Я дала Боше нужные объяснения: дата строительства виллы, расположение комнат.
— Хотите подняться на второй этаж?
— Нет… Незачем… У меня нет времени. Больше всего меня интересует сама атмосфера, вы понимаете меня, дорогая мадам!.. Борис стр-р-рашно чувствителен к атмосфере.
— Тогда пройдемте в гостиную, хотя бы на минутку.
Жак открыл дверь. Он изо всех сил старался походить на де Баера, и вдруг я поняла, почему он так вел себя: он черпал уверенность в изображаемом им персонаже, он держался с Боше как с ровней, поскольку собирался его попросить кое о чем. Боше увидел картину и затем сразу же рояль.
— Замечательно, — сказал он.
Я позвонила Франку и обратилась к Боше:
— Не выпьете ли вы чашечку кофе?
Боше заколебался.
— Но… Охотно, — проговорил он наконец. — Извините меня, что не могу задержаться здесь подольше, как мне того хотелось бы… У меня через час свидание, в Монте-Карло.
И, поскольку он был хорошо воспитан, добавил без особого восторга:
— Я рад за вас, что вы играете для собственного удовольствия… Теперь пошла мода на пластинки. Мне немного жаль.
И тогда Жак как в воду бросился — храбро и с той неловкостью, которая позабавила и в то же время покоробила меня.
— Мы очень много работаем, — сказал он. — Сейчас мы разучиваем концерт Брамса.
Боше удивленно поднял брови и улыбнулся.
— О! — произнес он, развеселясь. — Это довольно сложно.
Франк поставил поднос между нами и принялся разливать кофе. Боше с чашкой в руках подошел к роялю.
— Буду счастлив послушать вас, — продолжал он. — Борис придет в восторг, когда я расскажу ему…
В голосе его звучала еле уловимая ирония, вполне достаточная, чтобы заставить меня решиться.
— Я весьма посредственная музыкантша, — сказала я, — но у моего мужа настоящий талант.
— Вот оно как! — сказал Боше смеясь. — Мсье де Баер, вот вас и представили. Так что берегитесь!
Жак взял скрипку и поднял смычок тем плавным движением, которое уже само по себе привлекает внимание и заставляет обратиться в слух. Он заиграл сонату Баха и сразу позабыл о нас. Вот это я и любила в нем, его абсолютную искренность, полное отсутствие комедианства. Ему очень хотелось, чтобы Боше услышал его. Но теперь он больше не думал о Боше, не замечал его. Зато Боше, он-то и видел и слышал его; он даже не пытался скрыть своего удивления… Он замер, насторожившись, почти не веря себе. Осторожно поставил чашку на краешек рояля и медленно отошел, отступил на несколько шагов, чтобы лучше видеть Жака. Он изучал его внимательным взглядом, в котором не осталось и тени благодушия. Жак играл удивительно мягко и изящно. У меня тогда возникло странное предчувствие: мне показалось, что наши судьбы, если только это слово имеет смысл, разошлись. Не знаю, как это объяснить. Но нет никакого сомнения, я всем сердцем поняла, что эта минута является чрезвычайно важной, решающей для нас.