Они сели за стол: хозяин посредине, спиной к двери, Ольга — по правую руку, Василий — по левую. Андрей Михайлович взял тарелку Ольги и щедро накидал кружочков колбасы, рядом мелких грибков, пару ломтиков сыра. Из глиняной посудины зачерпнул ложку красной икры.
— Я сама, — смутилась Ольга, протянула руку, чтобы взять тарелку.
— Ну-н-ну! — «Мамонт» рассмеялся добродушно. — Ухаживать за женщинами — это, пожалуй, единственное, чего я еще не разучился. Вы уж, Олюшка, не мешайте!
— А икра откуда, Андрей Михайлович? — удивленно протянул Василий. — Сто лет не видел…
— Из Питера… Юрик раздобыл где-то. А грибы сам собирал. — И объяснил Ольге: — Юрка — сын мой.
— Ну, за знакомство! Будьте здоровы! — Андрей Михайлович поднял за тонкую ножку рюмку. Рука его мелко дрожала, и водка пролилась на сухие длинные пальцы с коротко остриженными ногтями.
— Будьте тоже, — сказала Ольга, осторожно чокнулась с дедом.
Ей стало почему-то очень жалко этого старого человека, который видел самого Ленина, а сейчас оказался один-одинешенек в большой и чистой квартире и, похоже, рад каждому, кто забредет к нему на огонек, и вот рад даже ей… И еще ее тронуло, что впервые в жизни сидит она за красивым столом, уставленным всякой вкусной закуской, не в ресторане, а в квартире, сидит на среди воров, а с честными людьми. И тут ей стало жаль уж себя. Так жаль, что хоть разревись.
От грустных мыслей ее отвлек вопрос Андрея Михайловича:
— Как здоровье Найды? Лучше?
«Какая там еще Найда?» — подумала Ольга и настороженно взглянула на старика, потом на Василия. Василий положил вилку с наколотым грибом на тарелку.
— Плоха… Сдохнет, наверное. — И объяснил Ольге: — Собака у меня. Овчарка. Грузовик ее сбил. Ноги вроде зажили, встает, а есть — не ест… Жалко, хорошая собака…
— Бульон-то варишь ей? — продолжал старик.
— Варю… А что толку? Сам и съедаю… Сдохнет, наверное.
— А доктор что говорит, ветеринар?
— Укол, говорит… Чтобы не мучилась… Ну, давайте выпьем!
— Разлей, Вася! А я еще грибков принесу. — Андрей Михайлович поднялся, ушел на кухню.
Ольга привалилась грудью к столу, сплела пальцы на коленях, положила подбородок на белую скатерть. Снизу посмотрела внимательно на Василия.
— А меня ты… тоже, как собаку, подобрал, да? Калечную! Пожалел, да? К себе поведешь… бульонами поить, да?
На кухне что-то загремело, — видно, выскользнуло из непослушных рук Андрея Михайловича.
— Пойду посмотрю. — Василий поспешил на помощь.
Андрей Михайлович ложкой доставал из баллона грибы.
— Послушай, Вася, она ведь совсем плохо одета… Даже чулок, заметил, нет… Тс-с-с! — он прижал палец к губам. — Замерзнет девчонка.
— Да… Вижу.
— Помочь ей надо. Гонорар я получил… Не очень много, но все же… Как бы это потактичнее сделать?..
— Может, и надо… Не знаю… Не возьмет… У меня — точно не возьмет!
— Что, субтильная девушка, да? Попробую я. Со старика какой спрос?..
— Попробуйте. — Василий достал из заднего кармана брюк кошелек, вынул все деньги, кроме мелочи. — Я в долю. Предложите. Только не говорите, что и я дал.
— Завтра воскресенье. Вот и пусть оденется. Тс-с-с! На, неси грибы. А я чайник поставлю… Да, послушай-ка… Скажи, чем она тебя заинтересовала?
Василий зачем-то поставил грибы на кухонный столик, вытер ладони о грудь клетчатой ковбойки, смешался.
— Сам не знаю. Не надо только ей, по-моему, с этими двумя встречаться. Ну, с которыми из тюрьмы на завод попала. Не будет видеться — не будет влияния плохого, уверен — человеком станет. Она какая-то не как другие, мне кажется.
— С чего ей быть как другие! Ну, смотри.
— Она сейчас вот сказала мне: ты, говорит, как эту собаку меня подобрал? Пожалел?
— А ты что? — Андрей Михайлович пожевал тонкую губу.
— Ничего… Вы меня как раз и позвали… «К себе, — спросила, — поведешь? Бульоном поить будешь?»
— М-да-а! Дела! Ну, пошли…
Они выпили еще по рюмке. Василий приглядывался к Ольге: щеки у нее разрозовелись, глаза под удивленно вскинутыми бровями то распахивались широко, то щурились, будто пытаясь разглядеть что-то очень далеко?.. И молчит. Все время молчит. «Чего она еще может выкинуть? Какой фортель?» — думал Василий.
Старик поставил долгоиграющую пластинку, вернулся, сел, оперся высоким лбом о ладонь.
— Андрей Михайлович! — нарушила молчание Ольга. — Вы, правда, Ленина видали? Живого?.. Он мне сказал, — кивнула на Василия.
— Видел…
— Близко-близко?!
— Ну, как близко? Он на трибуне был, а я в зале, в шестом или седьмом ряду. Не знал, что в последний раз… Глаз бы не сводил. А я речь его записывал, старался ни слова не пропустить. Я с Кавказа на съезд был послан. Надо было товарищам все точно передать. Особенно речь вождя… А он уже совсем больной был, Владимир Ильич-то наш.