— Ты чего?
— Ничего… Опаленные волосики подросли… Колючие!.. — шепнула Лариса, и от этих обыденных слов, произнесенных на ухо, предназначенных для него одного, от легкого прикосновения пальцев в Иване Одинцове все запело. В волнении он стиснул не больно, ласково и сильно пальцы Ларисы.
…Они вышли из кино притихшие, молча дошли до знакомой калитки.
— Завтра придешь? — спросила Лариса.
— Да.
— Может, не надо каждый вечер?
— Почему? — насторожился он. — Надоел тебе?
— Не говори чепуху! Я как подумаю, что за полночь добираешься каждый раз, совестно становится.
— Ну и что? Почему совестно? Иногда еще с заводскими студентами возвращаюсь одним автобусом. Только и разницы, что они с лекций, а я от твоей калитки. Так ты мне нужнее всех лекций!
— Так уж и нужнее! — кокетливо воскликнула Лариса.
Он вздохнул:
— Точно! Ты мне как дуга у трамвая. Силу даешь, чтобы двигаться вперед.
— Силу им дает ток.
— Ну, считай, что ты как ток. Ты и свет в окне, и берег, до которого надо доплыть.
— Да вы поэт, Ваня! Если хоть половина того, что вы сейчас наговорили, правда, мне можно позавидовать.
— Может быть. Еще вот что скажу. Только не задавайтесь. И если что грубо скажу, не серчайте. Я многое повидал в жизни. Я не мальчик. Так вот, около меня очень долго не было ни одной женщины. Когда вы вот так рядом стоите, мне зацеловать вас хочется. До беспамятства! От макушки до пяток бы перецеловал! А чтобы в самом деле поцеловать — подумать боюсь… Первый вечер не боялся, а сейчас — остерегаюсь. Как это называется? В ладонях бы носил! А еще надежнее — на груди, вместо креста, что ли. Ленька мне чужой, а потому что ваш — и его люблю… Даже дерево, под которым жду напротив университета, — так даже его! Может так быть?
— Вам это все кажется, Ваня. И все-то вы выдумали…
— Век свободы не видать, если вру! — воскликнул он горячо и испугался, что выдал себя, поправился: — Пусть счастья не увижу!
Лариса зябко поежилась: может, от прохлады, а скорее всего от грубых слов.
— Я пойду, — сказала она. — Поздно уже. Спокойной ночи.
Иван подумал, что напугал, отдалил себя от нее, но не знал, как исправить ошибку.
— Спокойной, — ответил он. — Только знайте, что, кроме вас, у меня нет никого… Мать не в счет. Точно говорю! Верите?!
— Не знаю… Мы и знакомы-то без году неделя. Разве можно так сразу полюбить?
— Я в этом деле мало что понимаю. В любви в этой! Как сказал, так и есть.
— А где вы таким клятвам научились? Как это? — Лариса стукнула себя маленьким кулачком в грудь и грубым голосом проговорила: — Век свободы не видать!.. Получилось!
— Здорово! — отозвался Иван с облегчением. «Значит, не придала значения, не заподозрила ничего. Язык бы поганый проглотил». — Где, говорите, научился? На стройке на одной. Всякий народ там был.
— Пусть счастья не увижу, если спать не хочу! — воскликнула повеселевшая Лариса. — Завтра девчатам в лаборатории скажу и в группе… — Она открыла калитку и, уже стоя в ней, позвала: — Подойдите, Ваня. — Когда он приблизился, сказала: — Поклянитесь, что не будете руки распускать!
— Ну, клянусь…
— Наклонитесь и не шевелитесь… Так вот, слушайте. Вы мне тоже нравитесь. Не знаю, что из этого выйдет, но это так.
Она захлопнула калитку. Он стоял по другую ее сторону, ошалелый от счастья. Быстрые удаляющиеся шаги гулко отдавались в его висках.
Все было готово к пуску второй технологической нитки на повышенном режиме, а Каюмов медлил с приказом. Вчера из Винницы позвонил Дорофеев:
— Смотрел печь кипящего слоя, — сообщил директор заместителю. — Попросил переснять схему и чертежи. Оказывается, такая примерно печь недавно заработала на Воскресенском. Командируйте технолога сернокислотного Мойжеса в Воскресенск. Что нового на заводе? С подготовкой линии на новый режим как?
— Заканчиваем, Сергей Петрович! Мойжеса отправляю. Венцовую Одинцов отлично заварил! Специалист приезжал, обстукивал и выслушал, как легочную больную.
— Молодцы! Горло как?
— Нормально.
— Позвоните Лидии Федоровне, что у меня все в порядке. Привет товарищам. У меня все.
— Когда приедете, Сергей Петрович?
— Если погода не подведет, то через три дня. Без меня все-таки не пускайте линию на повышенной, ладно?