Припарковав машину у какого-то сквера, мы с Петером долго гуляем по Университетской набережной.
Петер так очарован городом, что мне кажется, в какие-то моменты он даже забывает про меня. Сначала это вызывает во мне некий внутренний протест и даже нечто похожее на ревность, однако потом мне становится просто занятно — это весьма необычное ощущение — ревновать к городу. Впрочем это ощущение скоро проходит, потому что Петер как бы невзначай берет меня за руку… и больше моей руки не выпускает. Теперь я, даже если б и захотела, не имела бы возможности подумать, что про меня забыли: я все время чувствую его большую сильную руку.
Я рассказываю Петеру немного с себе, о своих предках. Вспоминаю о нескольких годах учебы в медицинском институте. Эта часть моих воспоминаний, а конкретнее — некоторая причастность моя к медицине, — так потрясает Петера, что он даже забывает на несколько мгновений про красоты Петербурга. Он замирает возле сфинкса, он теперь сам неподвижен, как сфинкс. И с интересом смотрит на меня. Но не с тем интересом, с каким мужчина смотрит на женщину, а с интересом каким-то деловым.
Я легонько дергаю Петера за руку:
— Что-то случилось?
Он спохватывается, возвращается в реальность:
— Нет! Я просто подумал, что вы почти состоявшийся доктор…
Я вздыхаю:
— Ах, это было так давно! Я все уже перезабыла.
Мне следует переменить тему разговора. Не в моих интересах и не в желаниях моих посвящать Петера в перипетии той давней трагической истории; и не хочется — не время — объяснять, почему я оставила институт. Я вижу, этот вопрос уже зреет в глазах Петера. И я должна опередить…
Я показываю рукой на реку:
— Смотрите, как красиво!
Но уловка мне не удается. Петер возвращается к теме (он, наверное, целеустремленный человек):
— А вы никогда не хотели завершить образование?
Я спускаюсь к воде, трогаю ее. Она холодна.
Отвечаю Петеру, который стоит у меня за спиной:
— Нет! Я не видела в этом смысла для себя… Думала об этом, конечно, когда в театре трудно приходилось. Но не хватало чего-то для этого. Толчка, что ли, извне.
Я пожимаю плечами.
Думаю, на этом разговор и завершится, но Петер развивает тему.
— Извините меня, Люба, но это не праздный интерес с моей стороны. Я подумал сейчас… Я мог бы предложить вам работу. У себя в клинике.
— У вас клиника?
— Да. Я разве не говорил вам в прошлый раз? Клиника моя только организовывается. Но уже практически можно начинать работу. Конечно, сначала мощности будут не те. Но со временем дело разовьется.
Я качаю головой:
— Нет, Петер, спасибо вам за предложение, но… Вы ведь теперь уже знаете…
— Ты, — перебивает он, — давайте будем на «ты».
— Хорошо. Ты знаешь уже, что я не доучилась.
— Это неважно. Четыре года института — уже среднее образование. Я помогу специализироваться, к тому есть возможности. А работы будет много.
Он так трогательно просит меня. И у него уверенное лицо, будто ему все нипочем, все доступно. Его даже как будто удивляет, почему я не соглашаюсь. Ведь успех, выгоды, перспективы очевидны!
Не могу не восхититься:
«Ну и хватка! Вот он западный предпринимательский напор!»
Петер крепко берет меня за руку и заглядывает в глаза:
— Соглашайся! Мы быстро все уладим.
Я смеюсь, мягко высвобождаю руку:
— Нет, Петер. Я как-то не воспринимаю тебя в качестве работодателя.
— Ну хорошо! — сдается он. — А в качестве поклонника ты меня будешь воспринимать?
Я делаю серьезное лицо:
— Конечно! После таких чудесных цветов…
— Я почти счастлив! — восклицает он. — Но всегда помни, Люба: мое предложение остается в силе.
Мы садимся в машину и долго колесим по Васильевскому острову. Я хочу показать Петеру город не только с парадной, официальной стороны, но и с «подкладки». А мне очень нравится петербургская «подкладка» — дворы-колодцы, темные сырые переулки, старые запущенные скверы, низкие арки, старинные мостовые, ветшающие дома… Разумеется, такие места лучше посещать под определенное настроение; можно — начитавшись Достоевского или Крестовского. Однако эти старые кварталы отлично могут и сами создать в тебе гармонирующее с ними настроение. Они просто «сильны» — эти старые кварталы.
Говорю об этом Петеру.
Он кивает задумчиво, потом отвечает, оглядывая серые обшарпанные стены какого-то жилого дома: как всякий уважающий себя европеец, он читал Достоевского.