— Поедешь, — спокойно обрубает он.
— Нет, меня родители дома ждут. И вообще, мне надо заниматься.
— Чем — заниматься? — хмыкает Суворов. — Что-то ты не особо про занятия думала, когда на яхту собралась. Лазарев тут вам программу продумал. По полной. Там не до учебы было бы.
Его глаза как-то мрачно сверкают. Будто он хочет сказать, что Лазарев задумал нечто недоброе.
Не знаю, какие планы были у того парня. Пока единственное, что выглядит для меня странно — то, как он выдавал чужую яхту за свою. Но поскольку мне без разницы на все это, то не важно.
А вот то, как себя Суворов ведет, задевает гораздо глубже. Наводит на меня все больше напряжения.
Все эти его угрозы… не похоже, что просто слова. Он вероятно намерен это выполнить. И для себя уже все решил. Судя по твердости в его взгляде.
— Мне надо домой, — говорю.
— Поздно.
— Что значит…
— Раньше надо было думать. Теперь ты домой попадёшь, когда я разрешу. Пора тебе ума набираться, Даша. А мне пора тобой заняться так, чтобы больше никакой дури в твоей голове не было.
— А за собой ты, видимо, ничего не замечаешь?
Суворов даже не отвечает. Но по выражению его лица понятно, что никакой проблемы он не видит. Ни в чем. Он же всегда прав.
А я чувствую, как сильно продрогла, начинает потряхивать.
Все-таки дует ветерок. Довольно прохладно. Вся одежда мокрая насквозь.
Но стоит Суворову подхватить меня на руки, забываю об этом. Начиная нервно вырываться. И плакать хочется.
Будто ничего в мире меня больше не волнует. Только бы скорее на свободу вырваться.
— Спокойно, — бросает Суворов таким тоном, что невольно замираю. — Или хочешь в бассейне со мной остаться?
Вскидываюсь, глядя на него.
— Могу это устроить, — добавляет он. — Легко. Так что лучше не нарывайся.
Подвисают от того, как жестко звучит его голос. Куда жестче обычного.
И потому позволяю ему вынести меня из бассейна. На автомате замечаю, что становится еще холоднее. Ведь теперь меня полностью обдувает ветер. И согреться никак не выходит. От касаний Суворова тоже будто в лед окунает.
— Я должна вернуться домой сегодня, — повторяю упрямо.
— Еще не поняла? Теперь я решаю, что ты должна.
— Ты не можешь просто взять и…
Осекаюсь, понимая, что буквально сейчас он уже делает именно это.
— У меня семья, — выдаю нервно. — Родители уже с ума сходят. Я обещала им написать. Не думай, что у тебя получится это провернуть. Они уже наверняка меня ищут.
— Не ищут, не волнуйся.
Что? Бред…
— Я об этом позаботится. Не хочу, чтобы твои родители волновались.
— Как ты мог позаботиться? Не понимаю. Когда успел?
— Потом обсудим. Главное, что тебе пора усвоить, — ты проведешь со мной все каникулы.
Вот об этом мне и мысли в голову не пришло. Только теперь доходит — каникулы. В универ мне ходить не надо. Но это не так важно, как моя семья. Не представляю, чтобы Суворов спокойно решил все с моими родными, договорился, что я пока поживу у него.
И я бы могла решить, что он блефует. Просто все так выставляет. Но уже слишком хорошо его знаю, чтобы не понимать: Суворов бы не стал блефовать. Он имеет ввиду именно то, что говорит.
102
Вскоре мы снова оказываемся в каюте.
Мысли о его словах хаотично роятся в моей голове, вызывая все больше тревоги.
Суворов усаживает меня в кресло.
— Мои родители никогда бы не стали тебя слушать, — говорю нервно. — Что ты им сказал?
Он так и стоит передо мной. Абсолютно невозмутим. А у меня уже подбородок ходуном ходит, зубы постукивает от того, насколько сильно я успела замерзнуть. Буквально продрогла, заледенела. Хотя сейчас тяжело определить, от чего меня потряхивает сильнее: от холода, потому что вся моя одежда мокрая и неприятно липнет к телу, остужая еще сильнее, или от возмущения, которое бурлит внутри.
— Как бы ты не пытался их обмануть, ничего не получится, — продолжаю. — Я знаю, они тебе не поверят.
Говорю это и осекаюсь.
На самом деле, откуда я могу нечто такое знать наверняка? Суворов умен. Если он так уверенно рассуждает о том, что я проведу в его доме все каникулы, то у него для таких умозаключений все основания есть.
— Мне нужно им срочно позвонить, — говорю.
— Зачем?
— Они же волнуются, — выпаливаю. — Мне надо их успокоить.
— Ты бы лучше о другом волновалась, — замечает он.
И как-то странно усмехается. Недобро.
— О чем? — спрашиваю и чувствую, как горло перехватывает от волнения.
Суворов ничего не отвечает. Разворачивается, скрывается за очередной дверью, которая выглядит так, что сразу не разглядишь.