- Это, конечно, печальная новость, но не самая старшая, - произнёс Эван и похлопал друга по плечу. – Ты же смог вернуться к нормальной жизни, а значит, и Леон сможет. Ты только не раскисай, мы с вами.
Слова Прежана звучали ободряюще, но они заставили задуматься. За доли секунд перед глазами Дориана пронеслось всё то, что Леон некогда сделал для него, все те восемь месяцев безотчётной самоотверженности и нечеловеческих усилий, которые проявил в то время старший. От этого по коже пробежал холодок, и заранее опустились руки.
«А что, если я не справлюсь?», - подумал Дориан.
Но он тут же отогнал эти мысли, запрещая себе даже допускать подобное, стиснул в отчаянной уверенности зубы и сжал кулаки.
«Я смогу. Сделаю всё возможное и невозможное, но справлюсь. Больше я не струшу. Больше я не имею права быть слабым».
Глава 12
Глава 12
Мы близнецы, мы все делим пополам. То что его — мое, а то что мое — тоже мое.
Двадцатый век©
«Кома прошла в лёгкую и не отразилась на психических функциях» - примерно так звучали слова врачей, если переводить их на нормальный человеческий язык.
Леону действительно повезло, после достаточно продолжительной глубокой комы он даже не обзавёлся проблемами с речью, которые характерны для данной ситуации, его сознание было ясным, а снижения уровня мышления не отмечалось.
Вкупе с остальными повреждениями черепно-мозговая травма Леона настораживала эскулапов, но если рассматривать её отдельно, то она была не столь тяжёлой и опасной, какая была у Дориана. Основной удар во время катастрофы у Леона приняла не голова, а грудная клетка, что с немалой долей вероятности спасло ему жизнь. Потому что если бы такая же сила удара воздействовала не на грудь и туловище, а на черепную коробку, её бы потом пришлось уже посмертно по мельчайшим кусочкам извлекать из мозга и собирать, как пазл.
Потому и амнезия у Леона была не столь глубокой и разрушительной для личности, как была у младшего. Он осознавал себя, в нём были живы ассоциации и прижизненно приобретённые навыки. Просто он не помнил ничего, что составляет память любого человека: близких и любых других людей, которые встречались ему в жизни, собственных достижений и промахов и так далее. И амнезия стёрла и того, кто прочно вплёлся в сознание ещё до того, как в нём появилось самое первое воспоминание.
Наконец-то и Эвану с Леонардом позволили навестить Леона. Они были счастливы вновь увидеть друга после столь долгого перерыва, рассказывали о всяком, спрашивали. И Леон отвечал на их энтузиазм улыбками, по возможности отвечал на вопросы и спрашивал о том, что его интересовало и волновало.
Дориан стоял позади друзей, слушая их беседу с Леоном, и чернел с каждой прошедшей минутой. Он понимал, что это в корне неправильно, но видеть искренний интерес в отношении друзей в глазах близнеца было просто невыносимо. Всё внимание Леона было сосредоточено на товарищах, а в сторону него, Дориана, он даже не смотрел. Особый интерес у старшего вызывал Эван, потому что он был шумлив и болтлив, благодаря чему с лёгкостью увлекал его. А Дориану было нечем крыть, он потратил весь потенциал за тридцать два дня безответных бесед с близнецом, а теперь просто потух, потому что ему было неоткуда черпать силы. Его сила его не помнила.
Всё, что ему оставалось, это сверлить тяжёлым взглядом затылки друзей, кипя изнутри от жгучей, какой-то ребяческой ревности. Так только малые дети злятся, когда мама уделяет повышенное внимание кому-то другому или когда кто-то пытается взять любимую игрушку, мол, моё, никому не отдам! А потом надо разрыдаться и начать в истерике кататься по полу, пока мама не скажет, что любит только тебя, и пока игрушку не вернут. Но Дориан понимал, что из того возраста, когда подобное поведение уместно, давно уже вышел, а сейчас этим он только перепугает и Леона, и друзей и заработает укол успокоительного. Потому просто глотал нелепую злость и обиду от того, что у него бессовестно уводили самое дорогое.
Продолжая что-то рассказывать, Эван сел на стул около кровати Леона и, увидев взгляд Дориана, невольно осёкся на полуслове. Взгляд у младшего Ихтирам был настолько потемневшим, прожигающим, что стало неловко. Если то, что отражалось в его глазах, не было высшим проявлением ревности, то Прежан просто не знал, как ещё она может выглядеть.