- Ты вот что, Коля... Прикажи от моего имени, чтоб Никодим вывез всех женщин и детей с Волчьего острова... Пусть их примет Каравай. Там им будет спокойно. Скажи Мелешку, чтоб радиограмму в Центральный партизанский штаб о вчерашней засаде... По форме... Радист ее знает... А теперь - на Волчий остров. И чтобы подрывные группы не слезали с железнодорожных путей.
- Антон Софронович!.. - начал было Микола Вихорь, но Корницкий его перебил:
- Ты мне ничего, Коля, не говори. Я совсем не слышу... Поезжай!
Мишка уже кончал чистить пилку, когда Микола Вихорь вышел из госпиталя с какими-то подозрительно покрасневшими глазами. Приостановившись около Мишки и почему-то избегая его взгляда, Вихорь заговорил напряженно, шепотом, словно их тут могли подслушать:
- Ну, мне время ехать. А тебе я оставляю для охраны командира целый взвод. Гляди, чтоб все было хорошо. В трудную минуту ждите тут нашей помощи.
В этот момент на лес обрушился раскатистый грохот мотора, от которого, казалось, всколыхнулись облепленные снегом вершины сосен. Прямо над головами Мишки и Вихоря ошалело промчался в направлении Лосиного брода "фокке-вульф".
- Ты тут не пугайся, если услышишь бомбежку, - предупредил Мишку Вихорь. - Коли Драпеза мой план приведет в исполнение, немцы с грязью смешают весь Лосиный брод.
Микола Вихорь коротко рассказал Мишке про свою выдумку и заторопился на Волчий остров. Мишка еще раз внимательно оглядел пилку, начищенную до серебряного блеска, и направился в операционное отделение. Там уже шла спешная подготовка. На одном из столиков шумел примус, на котором стояла ванночка с инструментами. Яков Петрович взял из Мишкиных рук пилку и, уверившись, что она наконец очищена от ржавчины, кинул ее в кипящую воду. Анна Николаевна и Зоська мыли руки. Вскоре к ним присоединился и Яков Петрович.
- Спирт подготовили? - намыливая свои длинные узловатые пальцы, спросил он у Анны Николаевны.
- Все на месте, Яков Петрович. Я только не понимаю, будет ли от этого толк.
- А что нам остается делать? Придется пользоваться тем, что есть, использовать, как говорится, свой способ. Тем более, что Корницкий сам и предложил этот способ. Надо думать, что он неплохо знает свой организм.
- А что, если он не заснет?
- Он обещал мне заснуть. Сам себе определил снотворную дозу. И я считаю, что двухсот пятидесяти граммов с него хватит.
- Да от этого сгореть можно! - ужаснулась Зоська.
- Уж если он не сгорел от взрыва толового заряда, так, думаю, выдержит и нашу спиртовую мину. Повторяю, у него на диво выносливый организм... Его тело, кажется, сплетено из одних мускулов. Непрерывное напряжение на протяжении многих лет не только не ослабило его, а наоборот, еще закалило, как закаляет вода горячую сталь. Такие люди живучи. Мы обязаны использовать даже самую малейшую возможность, чтобы сохранить хоть левую руку. Правда, с нею придется немало повозиться...
На лагерь снова обрушился сумасшедший грохот мотора. "Фокке-вульф", как коршун, высматривал с воздуха следы людей, чтоб сбросить на их головы огонь и смерть. За то, что эти люди не только не покорились, а еще подняли против оккупантов оружие, что они пробираются в полушубках и свитках к военным казармам и складам, пускают под откос эшелоны с танками, которые спешат на восток...
Мишке казалось, что и доктор, и Анна Николаевна, и рыжая шаловливая Зоська очень уж медленно моют и перемывают свои руки, когда вокруг такая опасность и на лагерь вот-вот двинутся гитлеровцы. Поэтому Мишка с облегчением встрепенулся, когда Яков Петрович приказал давать Корницкому спирт.
Хусто Лопес почти ни на минуту не отходил от Антона Софроновича. Он решил не покидать Корницкого и во время операции. Мало ли что может произойти? Вдруг окажется, что твоя товарищеская помощь понадобится больше, чем все знания доктора. Может, даже придется дать ему свою кровь.
Запивши спирт водою, Корницкий глубоко вздохнул и в изнеможении опустился на подушку.
- Вот, Хусто, и примчались мы с тобой к финишу, - медленно и слегка хриплым голосом заговорил командир... - Теперь ты помогаешь нам, как тогда я помогал вам в Испании. Враг у нас общий. Но я никогда не предполагал, что он отважится прорваться через наши границы и стрелять по нас возле порогов родных хат... что обложит меня около родного порога...
Голос его становился тише и тише, он бормотал уже что-то бессвязное, покуда совсем не смолк. Глаза его закрылись, только еще некоторое время чуть заметно шевелились губы. В таком виде его и застал Яков Петрович, когда с вытянутыми вперед руками вошел в помещение. Стараясь ни до чего не дотрагиваться руками, он наклонился одним ухом к лицу Корницкого, послушал, как бьется сердце, и коротко, приглушенно обронил:
- На стол!
Два незнакомых Мишке партизана, одетые в белые халаты, поставили возле кровати носилки, ловко и быстро, словно этим делом они занимались весь свой век, сбросили с Корницкого одеяло и понесли его в другое отделение землянки. Яков Петрович вдруг преобразился и стал совсем другим человеком. Никакого следа не осталось от его прежней обычной медлительности и несобранности. Это был властный деспот, воля которого исполнялась молниеносно и беспрекословно по какому-нибудь одному знаку руки или взгляду. Анна Николаевна, Зоська, два одетых в белые халаты силача с готовностью ловили глазами каждое движение, каждый знак хирурга.
- Раздеть!
Мишка не был уверен, произнес эти слова вслух Яков Петрович или только подал молчаливый знак, но в то же мгновение один из санитаров сбросил с Корницкого простыню, в которую его завернули в приемном покое после приезда в лагерь.
- А теперь попрошу вас, товарищи, выйти отсюда, - взглянув на Мишку и Лопеса, промолвил Яков Петрович.
Мишка с готовностью выполнил распоряжение и направился к двери. Он не мог смотреть, как будут там резать и пилить живое... Только Хусто Лопес не тронулся с места. Его лицо сразу сделалось серым, губы задрожали, а в черных глазах сверкнули молнии.
- Ну, чего ж вы? - нетерпеливо обратился к нему Яков Петрович. Подождите там, на дворе.
- Я не хочу двор! Я там, где камрад Антон... Баста!..
Мишка попробовал было уговорить его выполнить приказ Якова Петровича, но испанец посмотрел такими глазами, что хлопец отступился.
- Хорошо, пускай остается, только с условием: нужно надеть белый халат, - тронутый настойчивостью Хусто, промолвил Яков Петрович.
Выскочив из госпиталя, Мишка был ослеплен солнцем и сверкающим снегом. Опротивевший вой "фокке-вульфа" стих. Прикрывая глаза от слепящего света, Мишка пошел отыскивать своих хлопцев, которые, как видно, разбрелись по землянкам. Кое-кто из них оказался в землянке неподалеку от госпиталя. Они сидели и стояли, почему-то не раздеваясь. Увидев Мишку, Семен Рокош спросил:
- Ну, как там? Начали?
Мишка молча кивнул головою.
- Яков Петрович все сделает, как полагается, - заверил Семен Рокош. А мы тут подготовились на всякий случай. Наши хлопцы, что дежурят на горе Высокой, говорили, будто видели пожар в Пашуковском лесу. Должно быть, оккупанты спалили лесникову хату. Ты не знаешь, Хаецкий там остался?
- Корницкий приказал Миколе Вихорю вывезти Хаецкого и его семью, как только окончится бой. Самого Хаецкого мы видели на немецких санях, когда они ехали на охоту. Теперь я ничего про него и про его семью не знаю. Но думаю, что Вихорь выполнил приказ командира.
Семен Рокош рассказал Мишке, что командование распределило все силы на случай вражеской атаки. Он, Семен Рокош, как пулеметчик, старый Боешко и еще несколько человек присоединятся к его, Мишкиному, взводу. На склоне горы Высокой проведена кое-какая подготовка, и теперь люди зашли в землянку погреться и отдохнуть.
И Семен Рокош и старый железнодорожник Боешко чувствовали себя тут теперь своими людьми. Когда-то, еще в Минске, Боешко, прочитав гитлеровские афишки про "новоевропейский порядок", сказал, что после эдакого порядка тут останется лишь одна голая земля. Покуда Боешко не арестовали за невыход на работу, старик добывал где-то такие новости, что сердце кровью обливалось. Старый железнодорожник видел своими глазами, как гитлеровцы закидали гранатами переполненную женщинами и детьми хату на Комаровке, как озверевшие автоматчики расстреливали наших пленных на Кайдановском тракте. Оккупанты стреляют в человека только за то, что он неприветливо взглянул. При этом у Боешки был такой испуганный взгляд, что Мишка однажды не сдержался и назвал его "начальником паники"...