Теперь этот "начальник паники" независимо расселся на нарах, перепоясанный поверх полушубка немецкими подсумками с патронами. Увидев, как Семен взял в углу тяжелый дубовый чурбан и легко перенес его ближе к печке, "начальник паники" восхищенно промолвил:
- Ну и здоровенный же ты, Семен!
Семен усмехнулся, пыхнул дымком папиросы и сказал:
- Говорят, я весь в деда! А дед жил до девяноста лет.
- До девяноста?!
- А что тут такого удивительного? Долгий ли это век? Говорят, щуки живут и по двести. А ведь это ж рыба, существо глупое и темное. Человек же, который все знает и всем на свете управляет, должен жить вечно.
- Ну, сказал тоже! - не выдержал "начальник паники", поправляя подсумок. - Да дай ты такому выродку, как Гитлер, жить вечно, так он не то что людей, а всех червяков из земли повыроет и придушит.
- Я говорю про человека, про людей, а не про гитлеровцев, - спокойно разъяснил Семен.
- А я о ком думаю? - возбужденно закричал Боешко. - Ты меня не лови на словах. Не заметай следов, чтоб сбить с тропки... Так вот... В том ли дело, кто в кого уродился? Вот ты, коль выйдешь живым из войны, и до полсотни не дотянешь. Тебе, видишь, все хочется знать, всего достигнуть. Все хочешь делать по-своему. Да тут еще эти разбойники полжизни отняли... Мы теперь не живем, а горим. И душой и телом... И он еще равняется по своему деду! А что твой дед сделал такого? Ничего! Пахал, сеял, жал. Весь век свой в липовых лаптях ходил, женился и то в будничных сапогах. Касалось твоего деда то, что делается где-то за тысячи верст: во Франции, в Америке? А тебя это интересует, ты жив не будешь, если пропустишь какое-нибудь международное известие! Читаешь газеты, радио слушаешь. Откроют какой новый институт в Минске, тебе уж не терпится: для чего он, что там изучают? Может, тебе следует свой нос туда сунуть? Так вот я тебе и говорю, мы за двадцать пять лет революции подняли богатство и культуру нашего края больше, чем наши деды за тысячу лет!
Семен был непреклонен. Дух противоречия владел сегодня молодым пулеметчиком.
- Наши прадеды и деды уж одно то хорошо сделали для нас, что никому чужому не отдали нашу землю, сберегли ее для нас.
- А ты отдашь?
- Я? - переспросил Семен. - Пожалуйста! Верните мне сюда Советскую власть, так я вам всю эту землю отдам. В вечное пользование.
- Вишь какой ты умник! Верни ему Советскую власть. А ты что, слаб сам, чтоб ее вернуть?
- Так я ж говорю, что не слабый. И вы не слабые. Это нам только иной раз так кажется, что мы слабые. Мы, брат, порой и не думаем, какие мы сильные, какая в нас сила к жизни. Вот вы рассказывали, каков был тогда Мишка, когда его бросили полицейские в камеру после допроса. На нем, говорили вы, живого места не оставалось: ни сесть, ни пошевелиться не мог. Лицо все черное, глаза распухшие... Вы уж думали - конец хлопцу, дескать, такого нельзя выдержать!.. А поглядите теперь на его фотокарточку, присмотритесь, какие он переходы делает, какие мины таскает...
- Таскает теперь... Так ведь напряжение нечеловеческое. А окончится война - тогда все отрыгнется. И камера гестапо, и бессонные дни и ночи. Тогда ты почувствуешь, что и сердце твое надорвано, в боку начнет колоть.
- В боку пускай себе колет, лишь бы не у меня...
"Начальник паники" пропустил мимо ушей шутку и продолжал:
- Оно у тебя и теперь, может, колет, но ты не замечаешь. Нету у тебя времени прислушиваться, что делается с твоим телом. Потому как теперь больше всего болит у тебя и у всех нас душа.
- Человек силен не душой, а костью, - спокойно возразил Семен.
- Что тут твоя кость! - вспылил "начальник паники". - Эту твою кость немцы в одну минуту распатронят, если в человеке сильной живой души нету!
В этот момент кто-то открыл дверь, и в землянку вместе с морозным воздухом ворвался напряженный и тяжкий гул моторов. Все сразу притихли и насторожились. А гул нарастал, крепчал, ширился, переходя в грохочущий несмолкающий прибой. Несколько человек выскочили из землянки, но при выходе их остановил властный Драпезин голос:
- Назад! Голубович тут?
Мишка бросился из землянки.
- Тут, товарищ комиссар.
- Ко мне.
Когда Мишка подбежал к комиссару, который стоял возле толстой сосны, в синем просвете высоких вершин деревьев замелькали тупорылые "юнкерсы". Мишка успел насчитать десять бомбардировщиков. Они пронеслись за горой Высокой и исчезли в направлении Лосиного брода.
- Все из землянок! С оружием! - подал команду Драпеза. - Рассыпаться и не высовываться!
Позвякивая оружием, люди выныривали из землянок и бежали в заросли. Последним поднялся по ступенькам "начальник паники". Не успел он пройти каких-нибудь три шага, как все вокруг наполнилось сумасшедшим грохотом, от которого, казалось, качнулась земля, покачнулись сосны. С верхушек посыпались на землю шишки. Боешко приостановился и поднял голову, взирая на голубой просвет.
- Ты чего, дед, рот разинул? - почему-то весело закричал на него Драпеза. - Не захотел идти начальником бабьего лагеря, так теперь тут поскачешь. От первой бомбежки ноги к земле приросли... Марш в заросли!
"Начальник паники" независимо посмотрел на Драпезу.
- Я в Минске, товарищ комиссар, и не такой музыки наслушался в первые дни войны. Там бомбы за сто метров от меня падали. А тут...
Последние его слова потонули в новом грохоте. Из госпиталя выскочил санитар в белом халате. Увидев под сосною Драпезу и Мишку, повел глазами по небу и снова исчез в землянке.
А самолеты всё валили и валили бомбы на Лосиный брод. Вскоре оттуда потянуло едким дымным запахом. Примчался верхом на коне начальник разведки Васька.
- Товарищ комиссар!.. Немцы идут на Высокую!..
- Что ты болтаешь! Откуда?
- Из Пашуковских лесов.
Драпеза крепко выругался. По его расчетам, они должны были наступать на Лосиный брод, куда самолеты сбрасывали бомбы на ложные партизанские дымы. Васькино донесение встревожило Драпезу. Он бегом направился в штабную землянку. Минут через пять оттуда выскочил командир отряда Песенко. Загремел сигнал боевой тревоги. Послышались резкие слова команды. Сбегаясь к землянкам, выстраивались партизаны. Мишка сделал перекличку, торопливо осмотрел оружие и повел свой взвод в окопы на встречу с врагами. Перед этим он заскочил в госпиталь. Яков Петрович все еще продолжал операцию...
- Не печалься, - успокоил Мишку Хусто. - Делай свое дело. На случай есть подводы. Драпеза приказал вывозить госпиталь... Иди...
КАРАТЕЛИ
Гитлеровцы, даже не останавливаясь и не задерживаясь, смяли легкий заслон секретов и караулов около гати, двинулись на гору Высокую. Напрасными оказались усилия Васькиной разведывательной группы сбить главные силы карателей на ложный след. Эсэсовцы и полицейские почти совсем не обращали внимания на огонь по своим флангам, словно заранее знали, что это не что иное, как партизанская хитрость. Было видно, что врага вел человек, который знал здешнюю местность. Мишка Голубович к этому времени уже успел разместиться со своим взводом возле завалов и в окопах.
- Ну, теперь ты можешь показать немцам свою сильную кость, - словно продолжая прежде начатую беседу, прошептал "начальник паники" Семену Рокошу. - Чует мое сердце, что нам сегодня будет горячо, как в паровозной топке.
- А почему нет? - ответил Рокош, поправляя свой пулемет. - Только кажется мне, что такому деду, как вы, лучше сидеть при штабе бригады и вязать веники.