— Право, как-то я не думал ранее, что столько в Евангелии действительно доводов против плоти в ее конкретном воплощении. А скажите, милейший Иван Петрович, чем объясняется, что скопческий самый знаменитый наставник — как его? — Селиванов, кажется? — выдавал себя за Петра Третьего? Селиванов, не правда ли?
— У вас тоже превосходная память, — приятно улыбнулся Липранди, продолжая теряться в догадках. — Селиванов. А Петра Третьего в народе почитают чрезвычайно: к примеру, ведь не случайно и Пугачев, если помните, выдавал себя за того же монарха. При Петре Третьем было сделано небольшое послабление раскольникам — бежавшим ранее за границу разрешили вернуться безо всякого наказания. Да еще совпало: уничтожение Тайной канцелярии, о которой уже страшные сказки сказывались, опять же льготы крестьянам, жившим на монастырских землях, а когда вышел указ о вольности дворянской, разрешающий дворянам, в сущности, не служить, как ранее полагалось, то, естественно, родилась в народе легенда, что следующим явится указ об отмене крепостного права.
— Да, да, да, теперь понимаю отлично! — засмеялся собеседник, суетливо подвигавшись в кресле, словно торопился, а вот вынужден был покуда сидеть. — Да, да, да. Это тот самый указ о вольности, который на самом деле писан был секретарем? Знаете эту пикантную историю?
— Нет, — сказал Липранди с интересом. Древний замшелый анекдот давал ему возможность поразмышлять.
— Как же, как же! — Старик оживился, такие истории были его коньком. — Петр собирался повеселиться, но, как огня опасаясь своей любовницы, громко сказал при ней секретарю Волкову, что будет сегодня всю ночь работать с ним над важным указом. Сам запер его в кабинете наедине с датским догом и отправился… — Старик сделал паузу, ибо здесь у слушателей всегда возникал смех, но Липранди внимал с почтительным напряжением, и рассказчик смял эффектное устное многоточие. А Липранди в это время, отбросив на секунду перебор догадок, подумал, что для него самого история, которую он знал и почитал как некое самостоятельное и явно имеющее направленность течение, была мучительным вековым прорастанием в человеческом сообществе высокой справедливости, коей люди до сих пор так и не оказались сполна достойны. Оттого он любил историю и верил, что ей можно помочь. А для светского его ровесника история начиналась и заканчивалась в рамках его собственной жизни и интересов, остальное же состояло из превеликого множества странных анекдотов, призванных услаждать и оживлять разговор.
— Забавно, — сказал Липранди. — У вас превосходная память, имена — самое трудное для запоминания.
Он уже сам переходил к открытому разговору, помогая собеседнику сказать, что вот наконец и в самом деле вспомнилась еще одна просьбишка.
— Изуверство это постигает и женщин? — Собеседник явно не принимал помощи.
— Разумеется, — терпеливо пояснял Липранди. — Впрочем, женщина не лишается способности деторождения, но делают они с ней черт знает что.
— А что, что именно? — быстро спросил собеседник. И спохватился: — Впрочем, изуверство есть изуверство, и вы правы, это надо пресекать. Вы так же относитесь и ко всем другим толкам раскольнических ересей?
— Ни в коем случае, — твердо сказал Липранди. — У меня много друзей среди самых разных раскольников, большинство из них более трудолюбивы и зажиточны, чем наши православные мужички, ибо не пропивают все, что у них есть, и работа почитается у них делом святым.
— А скажите, неужели пресловутое богатство скопцов объясняется исключительно их трудолюбием и неотвлечением на плотские удовольствия?
Что-то было спрятано в тоне этого вопроса, и Липранди приготовился: сейчас. Надо только помочь ему, хватит крутиться вокруг да около. Он заговорил, веско и медленно выговаривая слова, прямо глядя на собеседника:
— Нет, конечно же! Беда всех, даже крупных родовых наследий в дроблении, а у скопцов наследников нет, и постепенно у них скапливаются огромные богатства. Отсюда, кстати, — тут он сделал ударение, — у скопцов есть всегдашняя возможность подкупать непомерными взятками людей родовитых и потому влиятельных, но капитала на самом деле полностью почти лишенных. Скопцы и отыскивают для заступничества за себя таких… — тут он запнулся, будто выражение подбирая, — патрициев, живущих не по средствам.
— Ну, нынче по средствам живут одни посредственности, — приветливо и спокойно парировал аристократ.
Липранди, как предыдущие слова почти прямого обвинения выговаривая, так и сейчас, умелую пощечину получив, внимательно и пристально глядел на своего собеседника. Даже улыбнулся, одобряя ловкое «мо», но промолчал. Просителем все же был не он в этой беседе.
— А вы что же, против взяток, достопочтенный Иван Петрович? — игриво и легкомысленно спросил сенатор, заговорщически подмигивая Липранди, чтобы этим циническим вопросом и знаком равенства стереть возможную обиду.
— Весьма против, весьма, — тяжеловесно и хмуро ответил Липранди, ощущая свою грузность, несветскость и неповоротливость. — Вспоминаю часто древнего персиянина Камбиза, который повелел содрать кожу с живого судьи, злоупотреблявшего местом своим, и кожей этой обтянуть судейское кресло, на которое сел судейский преемник.
— Не припомню, кто из умнейших людей сказал, — ответил сенатор, поежившись от сочного тона, каким была рассказана история, — но сказал прекрасно, что не бери в России взяток чиновники, и жить в ней стало бы невозможно.
— Смягчение законов — дело постепенное, это вот как раз вам и виднее, — уклончиво ответил Липранди. Он решительно не понимал, о чем все-таки приехал говорить этот полуразложившийся патриций.
— А вот какой-то древний грек, кажется, сказал, что законы — это паутина, смертельная только для мух, а птицы ее разрывают, даже не заметив. — Собеседник веселился, словно разговор шел удачно для его просьб или намеков.
— Диоген Лаэртский это сказал, и вполне справедливо, к сожалению, — хмуро сказал Липранди.
— Память у вас невероятная! — вздохнул посетитель. — Но при этом, позволю заметить, нетерпимость каменная. Так целиком и разом осуждать, например, заступничество людей влиятельных за людей маленьких и сирых — это бесчеловечно и к тем и к другим, заметьте. А что, если малых сих обижают и впрямь безжалостно, а влиятельный заступник их — вполне бессребреник? Как тогда? Ситуация невозможная?
— А сегодня, по моим наблюдениям, — ответствовал Липранди вяло, чтобы удар пришелся потяжелей — так расслабляется умелая рука, опуская саблю с размаху, — сегодня из людей влиятельных бессребреник только тот, кто предпочитает золото.
— Браво! — прямо-таки с наслаждением засмеялся собеседник. — Какая пронзительная шутка, не замедлю рассказать ее нынче. С упоминанием автора, разумеется.
— Стоит ли? — сказал Липранди. — У меня и так врагов полно.
— А сколько может быть друзей, — сказал посетитель.
— Дружеские услуги, что при друзьях неминуемо, в моем положении весьма затруднены, — возразил Липранди. — Я почитаю себя на государственной службе.
— Но государственная служба — это прежде всего коллегиальность, — живо сказал собеседник и прямее сел в кресле, явственно показывая, что больше не намерен паясничать и любезничать. — Государственная служба предполагает оглядку на таких же, как мы все, смертных, на непременные слабости человеческие, на честь их мундира, который если они и замызгали ненароком, то долг наш чистого служения помочь подняться им, а не безжалостно затаптывать.
И еще он что-то такое добавлял служебно-гуманное, о разумном в отдельных ситуациях послаблении и прикрывании глаз, дабы не лопнули соединяющие всех нити единого усердия. Липранди понял вдруг, отчего так долго не догадывался. Просто официально это дело еще не поручалось ему, а его уже вычислили как взявшегося. Вот оно что, вот оно! Простое и грязное вместе с тем дело. Года четыре прошло, как закончился процесс восемнадцати богатых скопцов, присужденных к высылке. Все эти годы тек от них ручей подачек по каким-то мелким инстанциям, и исполнение приговора тормозилось. Но недавно они решили покончить со своими неприятностями разом, для чего с чьей-то помощью вышли на министерского секретаря. Тот за огромные деньги взялся вынести из министерства дело и в их присутствии сжечь у себя в камине. Липранди полученные им сведения довел до министра, а тот распорядился о срочном обыске. Обыск пришелся на день, когда вечером как раз предстояло комнатное аутодафе нежелательным бумагам. Нашли весь толстенный том под периной у кухарки в ее клетушке. Речь даже не о скопцах теперь шла (хоть и неясно было пока, кто нажимал пружины), а о своем же сотруднике.