- Вижу.
- Ну давай, - кивнул мордатый, и повезли они дальше мою подохшую красавицу.
Дело это к вечеру было, все уже расходились. Я специально ошивался поближе к Борьке, чтобы он ей не присунул. Он злился всё, спрашивал, не надо ли мне на пост и всё такое. Он-то думал, никто о его проделках не знает.
В итоге так и ушёл он, не занырнув в потроха молодухи.
- Ну пока, Манечка, - сказал он ей на прощанье. Мне кивнул, застегнул свою куртку, злобно на меня зыркнул, ещё раз кивнул и свалил наконец-то.
С наступлением ночи в морге становится тихо. Там и днём не особо-то шумно, а вот ночью полный покой. Тишина. Только мёртвые с косами не стоят. Лежат себе в холодильниках. А кому места не хватило — и такое бывает — покоятся себе на столах. Иногда и на полу приходится складывать, когда совсем уж смерть косит. Магнитные бури там, ещё напасть какая-то — мрут хосписные только так.
В ту ночь было чисто. За последнюю неделю только по одному, максимум три трупа в день завозили. Большую часть уже разобрали: кого — родственники, кого — для анатомичек всяческих и прочего.
Я обождал, чтобы точно всё улеглось. Поднялся на лифте — медсёстры все спали, никто из пациентов от боли не орал. Их обычно обкалывают, чтобы не мучались и других не стращали.
Спустился обратно. Было темно, только моё рабочее место освещалось жиденькой лампой.
Я взял свой фонарик и пошёл к холодильникам. Волнительно было, прям как на первом свидании.
Помню, тогда мне лет четырнадцать было. Пригласил Светку Заболотную из параллельного вдоль реки прогуляться. Цветы подарил и шоколадку. Думал, мож, поцелуемся. На худой конец, за руки б хоть подержаться. Я тогда ещё ни одной девки не то что не щупал, в щёчку даже не целовал.
Так она, эта Светка-то, не только дала за себя подержаться, но и конец мне — тогда худой ещё — отсосала.
Манечка, как назвал её Борька, или по фио Мария Степановна Зард, вряд ли на такое способна была — разве что самому ей в рот навалять.
Вздохнул я, ну и вынул Машу свою из холодильника. На столе разместил и затаил дыхание.
Давно я тогда не видел женского тела. Да и те, что приходилось видывать, были какими-то неказистыми. То там торчит, то тут не хватает. А Маша под простынёй виделась прям-таки Венерой Милосской. Только, благо, с руками ещё.
Ну и своими дрожавшими ручонками я снял с неё скрывавшую тело простынку. Матерь божья! И каким же было это мёртвое тело! Несмотря на болезнь и прочее, выглядела она так, что хоть сейчас прямо на подиум.
У меня конец сразу же встал. Тогда он уже не худой был. Гордился я им. Как-то, помню, бабёнке одной жопу им изодрал. Она потом ходила всё хлюпала. Недержанием кала страдала.
Но не о ней сейчас. А о Маше. Она была у меня первая. Мёртвая, в смысле. Хоть я уже три года в том морге работал, к мёртвым не прикасался. Не привлекали они меня. Я ж не какой-то там некрофил или Борька. Я живых люблю. Чтобы дрыгались. А Маша — дело такое, я ведь её ещё живой захотел. Да и она тогда умерла только. Так что не считается.
Ну и, что тут сказать… сначала стал я ей сосцы наминать, языком с ними играться, облизывать. А она холодная вся такая, послушная. Потом ноги раздвинул ей и стал между ними нализывать. На рыбу похоже было, да и нижняя часть ног реально в пролежнях оказалась. Ну а я-то что? Уже начал — надо же кончить.
Взгромоздился кое-как к ней, пристроился. Поплевал сначала, конечно, а то мёртвой же лижи-не лижи, смазка не вытечет.
Старался я так, что, будь она живая, стонала б как резаная. По-привычке, кончать в неё я не стал, а ко рту поспешно подпрыгнул и туда ей прям наструхал.
Дело сделано. Хорошее дело.
Убрал я Машу обратно и на боковую. Притомился.
На утро пришёл Борька в явном предвкушении. Точно хотел быстренько Машу мою оприходовать, а я взял и проснулся. Он тут же так посерьёзнел, недовольный стал. Поплёлся с рожей такой, с какой нормальные люди на работу приходят.