— Не ожидал, ей-богу, что ты лучшего обо мне мнения, чем даже я сам. А у меня с самооценкой всегда был перебор явный. Спасибо, золотце. Можно я тебя обниму? — Егор держал руки вокруг меня в секунде буквально от кожи.
— Ты раньше никогда не спрашивал об этом, — я заставила себя улыбнуться.
— Раньше и не требовалось, ты всегда успевала первой. Так да или нет?
— Ладно. Только чур, не лезть целоваться.
Он обнял меня и прижал к себе. Это было приятно. Я здорово замерзла.
— Поехали ко мне, а? Вон там посмотри: мы скинулись всем обществом и построили подъемник. От пляжа до поселка. Я еще ни разу им не пользовался. Давай прокатимся, — доктор честно выполнял условие. Никаких поцелуев. Щекотал дыханием мою щеку, тянулся осторожным желанием.
— А еда есть у тебя? — я понимала, что пройти назад мимо свадебной гулянки я не смогу. Сил не хватит никаких. Громкие народные звуки тамошнего веселья дотягивались по воде всюду.
— Найдется пара сухих корок, — ответил Егор. По голосу было слышно отчетливо, насколько он рад.
— Условие старое. Не целоваться и не приставать, — я обхватила его рукой за талию, чтобы было удобнее шагать в обнимку по мелкой гальке.
— Я, все может быть, предатель родины и пожиратель старушек, но не насильник точно, — смеялся доктор, отпирая своим ключом железную дверь шахты лифта. — Хотя, кто может быть уверен в себе до конца?
Щелчок замка. Точки солнечных фонариков из-под низких лап голубого шанхайского можжевельника. Стекло дверей. Знакомое равнодушие прохлады сплит-системы. Мне нравилась балтийская пустота местных хором всегда. Потому, что я с севера, что ли?
— Можно я залезу под горячий душ? Я замерзла ужасно, — я не слишком интересовалась ответом. Знала все здесь. Ничего не изменилось в доме безупречного доктора, пока я пропадала, бог знает, где.
Обжигающе-горячая вода понеслась из широкой блестящей лейки душа прямо в меня. Я вспомнила, как не уворачивалась от самой себя.
— Да, любимый!
— Как твои дела? Как здоровье?
— Все хорошо! Просто прекрасно! Ты как поживаешь?
— Все нормально. Что за шум?
— Лариска замуж выходит. Помнишь ее? У нее еще есть мальчик. Кирилл.
— Я помню. Смотри не пей. Ты мне обещала. Тебе же нельзя.
— Ты с ума сошел! Я капли в рот не беру. Мне же нельзя.
— Молодец! Приглядывай хорошенько за собой и ребенком! Не пей! Я люблю тебя.
— И я люблю тебя, Андрюша! Я приглядываю. Возвращайся скорей, мой любимый и единственный!
— Я вернусь.
Вот и весь разговор по розовому айфону. Ровно такому же, как у меня. Ничего страшного. Ничего нового. В первый раз, что ли? Лицо умыла горячая вода. Вытащила из длинного навесного ящика чистый халат. Плиты пола приятно грели ступни.
— Иди скорее есть, золотце мое. Я приготовил тебе яичницу. Выпьешь? У меня есть бутылка белого асти. Честная Италия, — Егор ждал меня у украшенного тарелками овала стола. — Или все-таки виски?
— Корабли постоят — и ложатся на курс,
Но они возвращаются сквозь непогоду.
Не пройдет и полгода, как я появлюсь,
Чтобы снова уйти на полгода…
Я села на высокий знакомый табурет. Егор изумленно глядел на меня с непочатой бутылкой в руке:
— Стихи? Лола, ты сегодня поражаешь меня в самое сердце. Еще один фокус в таком роде и я, ей богу, женюсь на тебе! — рассмеялся доктор. Раскладывал еду по фарфоровой тарелке. Кобальт и золото по ободу. Подглядывал реакцию на моем чисто вымытом лице.
— Пф! Напугал ежа голой жопой, — усмехнулась я в стиле своих квазисестер. Цинично и грубо. Для доктора специально, что бы глупостей не думал. Хватит с меня высокой мелодии любви. Наслушалась досыта.
Егор явно не ожидал. Руки, нарезающие холодную телятину, застыли на миг, потом продолжили дело.
— Не понял? Кто-то уже сделал тебе предложение руки и сердца? — осторожно спросил он, опуская без комментов мой последний пассаж. — Что-то случилось?
— А, забудь. Проехали, — я пригубила прохладное вино. Золотой виноград с мускатной нотой. Перевела тему: — сладкое игристое и мясо. Я тебя не узнаю, милый.
— Ничего лучше у меня нет. Ты же не станешь пить порто или мадеру? — Егор сел строго напротив меня.
Его тарелку украшала только гроздь черного винограда. Ничего не ест в это время суток. Пять минут двенадцатого ночи.