— Я есть хочу. Нет. Как это по-русски? — говорил мне в шею сзади. Стучался снова в меня гладким собой.
— Голодный, говорят у нас, — посмеялась я. Вывернулась в липких наших объятиях. Силикон старой резинки приклеился к попе. Мысль о детях Катерины заставила спрятать его под простынь. Достала из-под подушки новый презерватив. Не я их там приготовила. Святой отец озаботился. А он не так наивен, этот британский поклонник все того же парня из Назарета.
— Я спрятал их там вчера, — улыбнулся в мои губы Чез. Целуется умопомрачительно.
— Пять баллов, милый! — я лизнула его в мочку уха. Чувствовала, что перебираю с насмешками, но поделать с собой ничего не могла. Веселил меня новый образ викария страшно. — Как угадал?
— Просто верил, — выдохнул мужчина честно и повел тела к оргазму, как нормальный человек.
Утром нас разбудила Наталья.
— Просыпайтесь, влюбленные! — звонко крикнула она. Впервые слышу от нее такой радостный звук. Полегчало? — Пора вставать! Пошли на рынок, а потом на пляж!
Поехали в стороны полосы занавесок. Солнце взошло над морем.
— Выйди, пожалуйста, я голый, — смущенно попросил викарий из глубин дивана за моей спиной. Своим потрясающим голосом.
— Ты самый стеснительный поп на свете! — заржала Наташка, убегая.
— Ты много видела попов? — когда он смущался, его акцент здорово усиливался, вплоть до непонятности.
— Голых, пока ни одного!
Деятельная Катерина выставила нас всех на рынок. И на пляж.
— Там и позавтракаете, — распорядилась она. — Я, наконец, поработаю без вас. Честер, ты отлично смотришься с Митей на плечах. Лолочка, ты мое золото ненаглядное, памперс на Кольшу не забыла надеть? Натусик, слушайся преподобного и няню. Вперед, дорогие мои, и раньше обеда не возвращайтесь!
— Я тебе не мешаю? — спросил Чез, в сотый раз прикасаясь ко мне.
Он действительно с трудом удерживал свои руки. Тянуло его ко мне трогательно и забавно. Словно он проверял каждые пять минут, существую ли я на самом деле. Или все окружающее — сон. В сотый раз провел ладонью по плечу. На левом моем бедре ребенок сосредоточено сосал круглую, румяную сушку на веревочке. Точил новые зубки.
— Нет, — я улыбалась. Женщины за прилавками улыбались в ответ. Любовались нашей милой компанией неприкрыто и радостно.
— Святое семейство, — прикололась Наташа. И то верно. — Я хочу такую же юбку, как у тебя.
Крытый рынок шумел на разные голоса и языки. Запах чеснока, базилика, укропа, мяты, вечной кинзы и нагретых помидоров. Человеческих тел, убитых дезодорантов и соленой близкой воды. Продавцы смотрели на нашу компанию с одобрением.
— Какой черненький у тебя сынок. Как будто бы из наших, — посмеялся пожилой армянин, поглядывая на абсолютного брюнета Митяя на плечах рыжеволосого Честера. Взвешивал желтую черешню на старинных весах. Те, понятное дело, показывали погоду.
— Здесь нет килограмма, — холодно заявил британец. Не оценил шутки.
— Нет, так нет, — не стал спорить продавец, мгновенно уловив в нем рыночного зануду. Вплоть до контрольных весов. Бросил в пакет щедрую горсть ягод. — А это тебе, красавица.
Он протянул Наташе большой персик. По дороге передумал и отдал мне. Улыбнулся и подмигнул. Я забрала черешню и бонус.
— Нелегко, оказывается, ходить по городу с красивой девушкой, — вздохнул Честер.
— С двумя красивыми девушками, заметь! С двумя. Возьми, Наталья. Он хотел отдать тебе, но побоялся. А вдруг Честер его зарэжэт, — мы сообща радостно заржали над смущенным парнем. Он краснел веснушчатым лицом и глядел гордо.
Мы еще поболтались по рынку, разглядывая и пробуя разную снедь. Колбаса и чурчхела. Домашние сыры и пахлава. Комплименты и шутки по обе стороны риска. Английский мужчина привык и расслабился. Наташка сияла счастливыми глазами. Сменила шорты на джинсовую юбочку, вроде моей, тут же за прилавком крошечного магазинчика. Старалась копировать даже мою походку. Что ж, здесь я могу подать хороший пример. Балетное детство неистребимо.
— Есть хочу, — объявил Митяй.
В Лучшей Забегаловке Мира стояла благословенная прохлада. Честер разочарованно поджал губы. Недоволен нашим с Наташкой выбором.
— Зачем есть это международное дерьмо, если столько прекрасной национальной еды кругом? — проворчал он, усаживая ребенка на высокий стульчик.
— Не сердись. Нам хочется, — я поцеловала его тихонько в висок и ушла к кассам.
— Здравствуйте, Лола!
Я обернулась. Передо мной стояла… Как ее Андрей тогда назвал? Вечность назад, когда целовал меня взахлеб черной ночью на пирсе.