Я села на удобную лавочку. Нога на ноге. Руки крестом на груди. Дама в белом халате попрощалась с генералом, не дойдя до меня пары шагов. Он опустил свой зад рядом на дерево скамьи.
— Привет. Как дела? — Гуров взял мою руку с плеча. Гладил теплой сухой ладонью пальцы.
— Курить хочу, — сказала я, не глядя.
— Нельзя. Доктор не разрешает, — мягко возразил Гуров.
Я не стала спорить. Свалит, сама дойду до магазина. Деньги есть на карте. Я же не в тюрьме. Только бы дойти.
— Ты никого не хочешь видеть. Твои друзья ушли расстроенными. Особенно англичанин, — негромко говорил Гуров. Руки не отпускал.
Я едва заметно пожала плечами. Я не хочу ни с кем встречаться. Честно. Что еще надо?
— Отпусти мою руку. Мне неприятно, — проговорила. Смотрела на душный красно-коричневый куст. Розы. Воняют.
Гуров послушно убрал пальцы. Отодвинулся на пару сантиметров. Разумница доктор ему как-то объяснила. Что нельзя меня трогать. Не надо прикасаться.
— Я принес разные вкусные вещи. Попробуешь?
Я кивнула. Белый пакет на скамейке неприятно толстым нутром развалился рядом.
— Я бы хотел, — он завис в своей вечно нудной манере. Собрался. — Я бы хотел, что бы мы уехали вместе. Туда, куда ты захочешь…
— Че ты ко мне привязался, Гуров? Я же не тот человек! Ты же ошибся! Че надо! Отвали! Оставь меня в покое! — я подорвалась с места и побежала. Голова пошла кругом, и колючий куст мерзким запахом цветов влетел в лицо.
— Все-все-все, — бормотал он, неся меня на руках в палату. — Все-все-все.
— Не приходи, — шептала я в сильную шею.
— Ладно-ладно. Успокойся. Как скажешь. Так и будет.
— Классный мужик к тебе приходил. Зря не вышла, — мой здешний приятель Тимка полез в гуровский пакет. Вытащил жестянку с датским печеньем, открыл с треском. — Никогда не думал, что рыжие мужики бывают такими обалденными.
— Он священник из Лондона— похвасталась я, протянула руку к крендельку в белом гофре бумажки. Передумала.
— Да ты че! Класс! Он тебя исповедовал? — румяный Тимофей приканчивал второй столбик сухих бисквитов.
— Ага. В архиерейской позе, в основном. Мы с ним прелюбодействовали. Седьмую заповедь нарушали, — мой подбородок предательски задрожал.
— Эй, прекрати! Печенюху зажуй, — Тимка быстро сунул мне в рот свой надкусанный кругляш. — Английский священник. Викарий, что ли? Как у Агаты Кристи? А к мужикам он как?
Тимофей косил здесь под какую-то невыговариваемую болезнь и от армии заодно. Сильный пол явно заводил его вернее слабого. Он не слишком это скрывал, хотя меня шлепнуть по костлявой попе случай не упускал. Забавный, рыхловатый и не злой. Мы дружили.
— Ты воображаешь, что если он британец, то обязательно гей? — засмеялась я и чуть не подавилась сухим печеньем. Парень сунул мне бутылку с соком.
— Да. Он ведь еще и поп, полный набор для сериала, — заржал вместе со мной Тимка. Подсунул мне под шумок колхозный кусок зефира. Я проглотила.
Мы засели под поспевающей грушей за трансформаторной будкой в дальнем углу больничного парка. Устроили пикник на травке. Что бы я могла курить запрещенные сигареты, а Тимка уничтожать деликатесы, что таскал мне Гуров. Генерал не подходил, только издали улыбался. Никто не смел приближаться ко мне, кроме местных, больничных. Красота. Катерина вчера приходила с детьми. Попрощаться хотела, отпуск закончился. Я не вышла. Видела из окна, как ревела Наташка на груди преподобного Честера. Как по покойнику. Но я жива. Точно. Письмо их, самое настоящее, на бумаге и в конверте, спрятала на дно рюкзака. Потом прочитаю. Когда-нибудь.
— Я его обманула, — сказала я, глядя, как Тимка ест пальцем черную икру из банки. Психологиня велела мне валить вслух все, что приходит на ум. Доставалось это все бедолаге напротив, как расплата за еду. — Он сказал мне, что трахаться без взаимной любви не может. Потому как это плотский грех. Я и наврала ему, что сердце мое свободно… он поверил и влюбился. А я ему все наврала…Разбила сердце и мечты преподобного…
— А ты что, замужем? — парень сунул мне в рот галету, обмазанную редкими икринками со дна банки. Я похрустела. Тошнота подкатила.
— Дыши! Дыши носом, давай! Сбереги в себе еду, не отдавай природе, — он откровенно болел за меня, словно деньги поставил на мой вес. Хотя, кто его знает? Все может быть.
— Я не замужем. С чего ты взял? — я упрямо вернулась к разговору о себе. Сидела не шевелясь, хранила в себе еду. Кусочек печенья, зефирка и галета. Пару глотков сока. Остальное только капельницы. Не могу есть. Все выносит из меня проклятая тошнота. Я к стеклам оконным не приближалась, зеркал тут, слава богу, нет. Сама на себя не смотрела. Жуть.