Сегодня нужен был вездеход.
Накануне, в пятницу, райком объявил декадник на вспашке зяби, а субботу и воскресенье — днями ударной вахты. Никогда прежде район не успевал подымать зябь — пахали весной, когда и без пахоты хлопот под завязку, в итоге сеяли кое-как — лишь бы, лишь бы, а подходила жатва, глядишь, и убирать нечего. Райком решил положить этому конец — пора приучаться к порядку.
А Владимира Ивановича особенно тревожили совхоз «Дубяны» и его молодой директор. Как там, что там? Торопов завел мотор, осторожно, чтобы не задеть воротин, вывел машину во двор, снова закрыл гараж, и мы тронулись в путь.
«Дубяны» — хозяйство дальнее, глухое, в лесной стороне, за долгую дорогу о многом можно поговорить, многое вспомнить.
В прошлом Торопов десять лет работал секретарем обкома комсомола. Десять лет! Но всегда, а в комсомоле тем более, наступает час неизбежного расставания — люди взрослеют, набираются сил, им поручают более сложную, ответственную работу. Так случилось и с ним.
Район достался ему незавидный, отсталый — миллионные долги перед государством и ни одного рентабельного хозяйства. Единственно, чем район был знаменит, — здесь жил и работал когда-то великий драматург Александр Николаевич Островский. Именем его назван районный поселок, в прошлом большое купеческое село.
Что изменилось за те два года, как Владимир Иванович принял район? Отрадного пока немного, хвалиться нечем. Но ведь и сроки прошли не ахти какие, а застарелые болезни не лечат за один прием у врача, они требуют длительного курса, надо быть последовательным и терпеливым. Островский район — типичный для северного Нечерноземья со всеми присущими для края проблемами. Да и своих, не менее трудных, хватает с избытком. Но речь о них впереди.
Итак, дорога в «Дубяны». По сторонам тянулись тощие кулиги полей, и редко-редко, где-нибудь на окрайке, ближе к кустам, маячили серые копны соломы.
— Видите? — показывал Торопов убранное жнивье. — Соломы и той почти нет. Что ж говорить о хлебе? Бедная, вернее, запущенная наша земля. А может давать до тридцати центнеров с гектара. Может!
Раза два мне показалось, что местами очень уж небрежно скошен хлеб, то тут, то там торчали пропущенные колосья, но Торопов сказал, что в этих местах вообще не пускали комбайнов.
— И вряд ли будут пускать. Чего их зря гонять? Убирать-то нечего.
Для убедительности он тормозил, и мы выходили взглянуть — от дорожной колеи до лесной опушки стелились заросли хвоща, а по хвощу жидкой щетинкой пробивался малорослый, как свечные огарки, ячмень.
— Вот так. Такие пироги… — тихо говорил Торопов. — Известь нужна, навоз. А главное, руки приложить к этой земле. Чтобы вздохнула она. Понимаешь? Это же земля. Не что-нибудь. Кормилица. А ее в черное тело сумели вогнать.
Много было — не перечислить — разных причин, почему хирела и зарастала сорной травой земля. Торопов помнит, как в первую весну поехал он в совхоз «Адищевский». Были майские дни. Разгар сева, на полях всюду гуд стоит, а здесь и моторов не заводили. Трактористы песняка дают, директора секретарь тоже нашел под хорошим градусом… Договорились они тогда, что назавтра сев начнется в семь утра, и Торопов нарочно приехал проверить. Но и семь пропикало радио, и восемь, где-то, где-то в десятом часу объявился бригадир.
— Мы, по правде, — признался он, — не привыкли, что к нам приезжают дважды подряд, ну и пообещали…
И опять условились: завтра работы начнутся в семь, бригадир едва не божился, а вышла та же петрушка.
— Мы уж и вовсе не ждали, что вы третий раз приедете…
Результат очевиден, при такой дисциплине и организации труда совхоз не получал и пяти центнеров зерна с гектара. Не земля виновата, что родит она тощий колос, — психология человека. Убытки застят ему глаза, у него годами наслаивалось, что, как ни старайся, толку не будет, угасал азарт настоящего труда, а в итоге опять множились убытки. Это как замкнутый круг.
И если с чего начинать, понял Торопов, так начинать с дисциплины. Не будет ее — ничего не будет: ни хлеба, ни рабочего настроения. Дисциплина всему живой нерв. Он не раз видел, как среди жатвы — зерно осыпается, сроки уходят, — а комбайнеры пьяны, комбайны брошены в поле, от бессилия плачет председатель колхоза. Да и что он, председатель, мог? Уволить пьяницу? Его некем заменить — опять к нему иди на поклон, а он еще покуражится над тобой. Терпит, терпит председатель и махнет рукой: а, пропади все пропадом, катись все как катится, день прошел, и ладно.