К осени волна «питерщиков» откатывается назад по городам. Старушки матери опять остаются одни. А тут дожди, слякоть. Начинаются всякие у них хвори: то суставы ломит, то в пояснице стреляет, а то просто некому подать воды. Однажды в зимнюю пору после долгой метели откопала Тамара вход, а в избе уже дух тления. Было и такое.
Год от года круг деревень окрест Мироханова редел и сужался. Да и само Мироханово уже не то — теперь, наверное, за малолюдством и медпункт закроют. Есть тому и еще одна причина — Любимцевы наметили отсюда уезжать. Живут они дружно, умеют ладить, Николай ловкий, на все руки спорый мужик. Баню срубит — красавица. Сани свяжет по заказу бригадира — не сани, а лебеди. Он удачлив. В осиннике выкопал дикую яблоню, думали — кислица, а пересадили в огород — румяные яблоки, слаще садовых. Пасеку завел — полные соты меда. Словом, деловит и умел.
А вот как школу закрыли, как отправили Любимцевы дочерей на неделю — от понедельника до субботы — в интернат, Николай затосковал. Выписал он строевого леса и без посторонней помощи, в одиночку отгрохал пахнущий смолой сруб. В Ножкине, на краю села, отвели ему земельный участок, и он перевез туда свой будущий дом.
Но, коли уедет Тамара, другую медичку уже посылать не будут. Это всем ясно.
…Я постучал к Любимцевым в тот ранний час — начинался день понедельник, — когда Тамара собирала дочерей в школу. Они еще не успели нагоститься, однако, по крайней мере внешне, никак не проявляли недовольства, что вновь приходится уезжать.
Тамара старалась их накормить, совала в портфельчики гостинцы и отсчитывала мелкие деньги девочкам на расходы. Она укутала их и пошла провожать. На выезде из села стоял оранжевый трактор-молоконник с прицепными санями. С точностью до получаса он появляется ежедневно утром, забирает с ферм молоко и отвозит в Ножкино. Он же захватывает мешок с почтой и фанерный ящик с хлебом для магазина.
Кроме того, по понедельникам дети уезжают на молоконнике в интернат, а в субботу возвращаются обратно. Дожди ли, метель или студеные морозы — детям выбора нет, молоконник по здешнему бездорожью единственный транспорт. А испортится вдруг мотор или тракторист вдруг после сильного похмелья, они меряют километры пешком, опаздывают на занятия, а домой возвращаются поздно, усталые, мокрые, полны сапоги снегом или водой. Но это редкость.
Проводив детей, Тамара, перетирая полотенцем посуду, не отходит от окна, и ей видно, как молоконник завернул к Савеловской ферме и, пуская из выхлопной трубы легкий дым, затарахтел дальше, пока не скрылся за поворотом. В доме стало тихо, будто заложило уши, — и легко было понять желание Любимцевых переехать в Ножкино.
И не только Любимцевы стремятся на центральную усадьбу. Вот в Савелове, соседней деревне, крайняя слева стоит крепкая, в ней бы жить и жить, крытая еловой щепой изба. Издали кажется, детские лица прилипли к оконному стеклу и неотрывно смотрят на дорогу. А приблизишься — обман открывается. То листья фикуса, пожелтевшие от мороза в нетопленой избе. Месяца полтора назад отсюда уехали Громовы. Леонид — ветеринар, младший учится на тракториста — крепкая, рабочая семья. В Ножкине купили за пять тысяч дом, а свой оставили.
Жительство на центральной усадьбе сулит немало выгод и удобств. Автобусное сообщение с райцентром. Школа. Разные магазины. Столовая. Строится лучший в районе Дом культуры. С точки зрения интересов семьи, и не только семьи, переезд в центр есть благо.
Мелкие деревни — значит мелкие фермы, мелкие посевы, мелкие доходы. Никто не станет покрывать асфальтом дороги до каждого хутора. Да это и невозможно, как и невозможно на каждой маломерной ферме внедрить современную механизацию, облегчающую труд. Поэтому укрупнение центральных усадеб не чья-нибудь прихоть, а неизбежный факт развития.
Кто считал! Кто знает, сколько на нашей земле растаяло деревень! Сселение да переезды. Прощания и новоселья. Отцовскую избу раскатал — новую поставил. У одного душа изболится по старому месту, другой и думать о нем забыл, а третий заплачет, но промолчит. Русская деревня сдвинулась, она вся в хлопотах, связанных с переменой мест. А где и когда конец этой большой страде, никто не ответит.
На Волге, под Кимрами, а затем и здесь, под Чухломой, я видывал даже, как избу вовсе не рушили — разобрали печь, под нижние венцы подвели еловые полозья — упряжкой тракторов волокли ее, как на аркане, в другое селение. Помнится, молодая хозяйка сильно сокрушалась, что среди пути, перед линией электропередачи, пришлось заломать крышу с резными подзорами и светелкой. «Ныне ведь никто так-то не сделает. И мастеров таких нет», — говорила она и смотрела, чтобы хмельные трактористы полегче отдирали доски.