По-всякому переезжают…
Однако, если разобраться, Ножкино вовсе не центр — окраина. Здесь ни пахотных земель, ни выпасов, ни сенокосных угодий, все это вокруг Мироханова, там бы и центральную усадьбу ставить.
У доярки Маруси Зориной завалилась изба, строиться или купить новую нет сбережений, совхоз, в свою очередь, тоже не мог ничего предложить, он строит по две квартиры в год. И Зорина, собравшись, уехала под Галич, там совхозы покрепче, получила квартиру, по-прежнему доит коров, и, как сообщает в письмах, довольна, все у нее хорошо.
В минувшее лето соседи Громовых погорели. Стояла сильная сушь, занялось — избы не отстояли, лишь скотину со двора успели выпустить. Будь совхоз покрепче, а руководство порасторопней, погорельцам бы сразу квартиру, пособие на обзаведение, ведь каждый человек на счету, не пришлось бы терять работников. Между прочим, группу Зориной доить стало некому, и ее расформировали — там, где раньше стояли коровы, пустой уголок фермы.
…Утро выдалось чистое, светлое, Любимцев до завтрака собирался в лес нарезать березовых веток — они с Тамарой заготовляли березовые почки для аптеки. Две пары лыж стояли тут же у крылечных мостовинок, прислоненные к стене, и Любимцев сказал, чтобы я выбирал любые.
Лес начинался сразу же за почтой, от старой дуплистой вербы. Верба уже цвела серебристыми бусинами, и внизу по белому насту валялись коричневые чехольчики, сброшенные с бусинок, похожие на хитиновые крылья майских жуков. Скоро, скоро Любимцев поставит где-нибудь на опушке шалаш и каждое утро перед работой будет приносить краснобровых ярых косачей.
Нарезать веток труда не составило, и мы могли быстро вернуться назад, но Любимцев задумал мне что-то показать. Он вывел так, что, когда мы вышли из лесу, перед глазами встали две большие хоботастые машины, впаянные в мерзлый грунт. Зрелище брошенных в поле зерновых комбайнов было не из веселых. Вдобавок ко всему какой-то проходимец — другое слово я затрудняюсь подобрать — пальнул по бункеру из дробовика, белесые от свинца метки остались как рябь. Я поднялся наверх — ремни не сняты, двигатели не зачехлены, все забито снегом.
На обратном пути мы зашли к бригадирке Антонине Кабановой в деревню Ворсино. Впрочем, это когда-то Ворсино было настоящей деревней: сельсовет, школа, клуб. Петухи загорланят — и то целый хор. Теперь осталось две избы, в одной обитает одинокая старушка Аннушка Блюдова, в другой бригадирка с престарелой матерью, тоже Анной.
Кабановой мы не застали.
— Она за лошадью в Гоголево ушла, — сказала мать, — лошадь у нас вчера на конюшню сбежала. Подождите, скоро должна быть. А пока ты, Николай, посмотрел бы часы, чтой-то с ними сделалось.
Часы были старинные, с римскими знаками на циферблате — Анна ими дорожила. Боясь допустить порчу механизма, она часто открывала деревянный футляр и заботливо чистила часы петушиным пером, обмакнутым в лампадное масло, и они словно в благодарность точно отмечали течение времени, не зная остановки или ремонта. А тут вдруг встали. Одна надежда осталась — на Любимцева, больше не на кого.
Я не раз замечал, с каким почтением в деревне отзываются о Любимцеве. Самовар запаять, пилу наточить, наладить будильник, соорудить антенну для телевизора — нет такого дела, которого бы он не умел или отказался сделать. Все к нему бегут за помощью. А ведь в каждом доме был когда-то такой же мужик-умелец, у которого все в руках клеилось-ладилось…
Пока Любимцев управлялся с часами, появилась бригадирка — молодая, лет тридцати женщина в синей куртке-болонье. Она прошла под окнами, ведя в поводу понурую гнедую кобылу. Потом мы вместе запрягали лошадь. Лошадь храпела и фыркала, мотала головой, не даваясь под хомут, и, щерясь, показывала длинные желтые зубы.
— Побалуй у меня! — с притворной угрозой замахивалась на нее Антонина. — Стой, тебе говорят! — А сама быстро и ловко уже затягивала супонь и расправляла вожжи. Кинув в сани охапку пыльного клевера, она боком упала в него и подобрала под себя ноги, освобождая для нас место.
В бригаде Кабановой числится восемь деревень, по старым временам сила немалая, но это не те деревни, когда лишь на покос в каждой выходило с косами человек по сорок. В Бешенове — дальней деревне у Глухова озера — из пятерых жителей трудоспособных остался один Борис Ларионов, и тот лесник. А в Горке вообще сохранился один-единственный дом. В Никитине три. В Василисове два. В Оборине два.