Всего у Антонины под рукой — и детей, и взрослых, и всех, кто может работать, — семьдесят четыре души. А с ними и пахать, и за коровами ходить, и сеять — и всюду успеть надо, не оплошать, всякая работа в засучку, на полный размах, набегаешься за день, не знаешь, как до постели добраться, а назавтра спозаранок снова все сначала начинать. Спасибо, старушки выручают, идут и зерно лопатить, и мешки затаривать, и коров доят бессменно.
В прошлом году Антонина сгоряча отказалась от бригадирства, нашли ей замену — мужичка из Гоголева, тот взялся прытко, но посуетился — видит, тут звезд не нахватаешь, и дал попятного. Клевера у него ушли под снег, озимые не посеял, комбайны, которые мы с Любимцевым видели, брошены на произвол судьбы. Осенью надо было клевера убирать на семена, а промешкали, замело, закрутило снегом — и клевера пропали, и техника гниет.
— Куда же это годится? — возмущалась Антонина перед матерью, когда начинали они перебирать неполадки. — Коровам по три килограмма сена в день даем, а такие клевера загубили.
— Чему ты, дочка, удивляешься?
— Как чему? Не ты ли говорила: не подберешь нитку — не будет и холста. Тысячные машины ржаветь бросаем!.. Никакой бережки.
— Страха не стало, уважения, веры не стало, — говорила мать.
— Не вера, а порядок нужен, — переиначивала по-своему Антонина.
И когда совхозный директор слезно ее упрашивал вновь принять должность, Антонина не то чтобы не отважилась отказаться, она не могла больше терпеть распущенность и развал в бригаде. Считает она, что человек способен быть сильнее любых обстоятельств и не должен им поддаваться никогда. Без долгих уговоров взялась она вновь бригадирить и вновь привела на двор кобылу Майку и каждое утро, вот как и сейчас, правит в Мироханово на наряд.
Изо дня в день мотается она по деревням: то некому телят поить, то коров доить некому — надо все уладить, кого-никого найти, уговорить. Вся работа — сплошные уговоры. И пусть не все, может быть, гладко, не без скрипов, но дело у нее движется, бригада сумела взять и вот уже который месяц удерживает первенство в совхозе по надоям молока. К весенней посевной Антонина загодя привезла из Галича семян — ячменя и гороха. Что же касается злополучных клеверов, то она решила: как только выйдут они из-под снега и немного просохнут, запалить поле, чтобы дать рост молодым побегам, иначе, если упустить момент, клеверище загубится, и придется перепахивать его и засевать по новой.
Антонина во всем любит последовательность и порядок, уважает способность заглянуть чуть дальше сегодняшнего дня. Постановление о Нечерноземье она именно так и восприняла, как наказ расчетливо и твердо вести хозяйство, не теряя веры в конечный успех. А то — успела она заметить — чуть ли не сложился тип руководителя, который, не утруждая себя поисками путей одоления трудностей, наловчился в случае очередных хозяйственных неудач прятаться за них как за надежный щит. У такого руководителя, будь он бригадиром или директором совхоза, оправдание всегда с собой. Выдался неурожай — подвела погода. Низкие надои — беспородный скот. Урожай сгноили — дожди замочили. Всегда отыщется отговорка. А чаще виной всему собственная нерасторопность.
Конечно, никто не говорит, что северной деревне легко, по сравнению с той же Кубанью и почвы здесь беднее, и рабочей силы несравнимо меньше, однако нет ничего страшнее этого настроения казанской сироты и привычки ссылаться на трудности. Можно настолько свыкнуться с положением последнего, что потеряешь способность и желание вырваться вперед.
— Вот простая вещь, — говорит Антонина, — проморгай, не завези ржи коровам на подкормку, потом, в распутицу, к нам ни на каком тракторе не пробиться, а без дробленки надои не те. И сегодня мы посылаем в Ножкино трактор с санями, чтобы сделать запас. Главное, момента не упустить и все делать по порядку.
В разговорах мы и не заметили, как давно уже выехали из лесу в поле. Из-под осевшего снега на прошлогоднем жнивье, как щетина на небритом лице, прокалывалась серая ржаная стерня. Над Святым болотом, широкой подковой охватившим мирохановские поля, за островерхой колокольней Николы-острова, выкатилось малиновое колесо весеннего солнца. От его молодого и сильного света и снежный путь, и березы, и лохматые облака розовели, будто их окропили брусничным соком.