Александр Сергеевич Пашков приехал с сыном Сережей, главным зоотехником совхоза. Отец — директор совхоза. Сын — зоотехник. Они так неразлучно и держались один возле другого. Отец — солидный, умудренный жизнью, неторопливый. Сын — высокий и стройный, вдвое тоньше отца. Поперед всех они не лезли, внимательно слушали, что говорят другие, а когда фотографировались на память, Пашков скромно пристроился в заднем ряду — на карточке его почти не видно, одним глазом выглядывает.
Выступал он тоже едва ли не последним. Аудитория успела притомиться, а главное, впасть в некий гипноз перед неотразимостью ораторов Кубани и Украины — те крыли цифрами завидных урожаев и необычных прибылей. А тут слово предоставили директору безвестного совхоза из-под Владимира. Ему ли, с его нечерноземным полем, с южанами тягаться? Но слушали его внимательно. Невозможно было не слушать.
— У нас у всех, — тихо сказал Пашков, — есть такие резервы, которые не предусмотришь никакими планами, никакими графиками. Это резервы человеческой души. Надо не полениться, поцарапать вот здесь. — Пашков приложил ладонь к левой стороне груди. — Что там у человека? Заставьте его открыться. А когда заглянешь человеку в душу и сам перед ним откроешься, большие дела можно делать.
Аудитория затихла — слишком необычно начиналась речь.
Коллектив, которым руководит Пашков, уже который год снимает хлебов в среднем по 35 центнеров с гектара.
— Паче чаяния, — говорил он, — какое поле уродит центнеров тридцать, люди у нас уже губу воротят, они к большему привыкли.
Вот тебе и Нечерноземье! Не хуже Кубани! В перерыве мы познакомились, и Александр Сергеевич пригласил в гости. Как было отказаться? Владимирская земля не южный чернозем, хотелось знать, чем же и как берет Пашков урожаи не хуже южных.
…Теперь мы встретились как давние знакомые. Он встал навстречу, широкий и грузный. Возле стеклышка очков, выглядывающих из нагрудного кармана, розовели орденские колодки… И сразу же, не откладывая, он стал хлопотать у самовара. Электрический самовар сиял никелем на кирпичном камине рядом с десятком тонких стаканов в латунных подстаканниках.
Еще на пути в совхоз, кажется, в райкоме я узнал, что пашковский кабинет называется алтарем. Название объяснилось просто. Был когда-то в пригороде Юрьев-Польского колхоз «Рассвет». Неизвестными путями ему в наследство на окраине Юрьева досталась неказистая церквушка, но колхозу пришлась она весьма кстати, половину отвели под инкубатор, другую — под контору. Кабинет председателя как раз в алтаре оказался.
В кабинете было тепло и тихо. Посапывали трубы парового отопления, по-домашнему приглушенно стучали часы, а редкие пылинки, как комары к ведру, толклись в солнечных столбах, бьющих сквозь высокие стрельчатые окна. Некоторая теснота алтаря происходила, должно быть, от излишества письменных столов; один из них занимал Пашков — не стол, а прямо-таки перевернутый кузов грузового автомобиля, другой в разобранном, правда, состоянии, громоздился рядом как запасной, такая же необъятная колода красного дерева.
— Я люблю старинную мебель, — сказал Пашков, — люди ее выбрасывают, а я подбираю. Ее подчистил, подлачил, оно и добро. Современные дощечки что? Стоят шатаются, того гляди рассыплются. Только деньгам перевод. Мы осенью въезжаем в новую контору, так я эти столы обязательно прихвачу.
В алтаре, выходит, жить осталось недолго. Он хотя и собственность совхоза, однако находится в черте города, на «чужой» земле, и городские власти требуют освободить территорию. В селе Красном заложена двухэтажная контора, к осени ее закончат, чего Пашков очень ждет.
Самовар скоро поспел. За чаем разговор неизбежно перескочил на предстоящую посевную. Пашков собирался, как только почва подойдет и будет рассыпаться под бороной как чистый волос под гребнем, начинать сев. Ждать, говорил он, нечего, техника готова, настроение у людей хорошее. Чего еще? Рано посеять — раньше убрать.
Звякнул на столе телефон. Звонили из райкома ВЛКСМ. Пашкова, как старого комсомольца, приглашали вручить билеты; он согласился, весьма польщенный.
— Я ведь в молодости был членом бюро укома, сколачивали первые комсомольские ячейки. Пешком, на подводе, ночь, день идешь в далекую деревню. Вот жизнь была! — сказал Александр Сергеевич и снова включил самовар в сеть. — Эх, остыло все. Сейчас подгорячим.