…Вскоре мы были на току — все завалено ячменем… Следом за нами прикатил агроном из «Красного Октября» Виктор Дмитриевич Симаков — его издали узнаешь, правый пустой рукав заправлен под ремень. Я много наслышан о нем как о толковом специалисте. За успешную работу в колхозе ему присвоено звание заслуженного агронома.
Симаков и Липатов обходят вороха, пробуют зерно на зуб — оно как кремневое. Правда, попадают зеленые щуплые зерна, но это не страшно, уверяет гость. Готовясь вывозить зерно на базу, Липатов тут же, в присутствии Виктора Дмитриевича, отбирает образцы в целлофановые пакеты. Надо проверить хлеб на влажность.
— А я к тебе знаешь зачем? — говорит Симаков. — У меня на казээсе автоматика отказала, все дело застопорилось. А электрика у меня нет. Я напрямую там соединил как мог и палкой включаю, чтобы не шарахнуло. Может, пришлешь своего, пусть посмотрит.
Липатов обещает к вечеру подослать электрика.
Прощаясь, Симаков приглашает заглядывать к нему в колхоз. Он поехал к себе, а Липатов на реалбазу с образцами.
…Анализы огорошили — влажность ячменя сверх нормы. Липатов попросил перепроверить — прибор повторил показание. Лицо Липатова вмиг стало постным. Базе что? База примет… рядовым, товарным хлебом по рядовой цене. Но ведь ячмень-то необычный («минский» называется), и урожайность у него завидная, а главное, в отличие от прежних сортов при любой погоде стоит ершиком, не ложится. Потерь, стало быть, меньше. Итак, сорт новый, перспективный, его размножить — значит получить 50 тысяч рублей исключительно на сортонадбавке. Пашков до копейки все высчитал. И надо быть дураком, чтобы от прибыли отказаться.
Но влагомер был неумолим, он словно хоронил совхозные доходы, синим огнем горели денежки, которые почти в кармане лежали. Да что деньги! Район, а может быть и область, лишался «минского» ячменя, посевы и впредь будут полегать, а хозяйства — по-прежнему терять урожай и терпеть убытки. Все по цепочке: нынче теряет «Красносельский», завтра остальные.
…Александра Сергеевича Липатов застал на току второго отделения в Кузьмадине. В сопровождении здешней управляющей Антонины Васильевны Давыдовой, могучей, дородной женщины с сиплым голосом, он смотрел ячмень и записи в весовой книге.
Когда Липатов доложил о показаниях влагомера, Пашков, мне показалось, даже в лице переменился, — такого поворота событий он не ожидал и от растерянности не мог подобрать нужного слова.
— А-а, эта реалбаза. Она нам в прошлое лето немало попортила зерна, — сказал он первое, что пришло на ум, но тут же окреп мыслью, нащупав то главное, на что можно опереться. — «Минский» есть «минский». Это будущее района. Переводить такое зерно на фураж — преступно. Мы правду найдем.
Они еще долго обсуждали, как спасать положение. Решили, что все равно проигрывать нельзя, несмотря ни на что, будут ячмень сортировать и готовить к отгрузке, пока его перелопачивают, часть влажности он потеряет, а Пашков тем временем будет теребить и район и область.
— А сейчас, — сказал он, — проедем в поле. Что там у нас?
Мы осмотрели овес, подсолнечник на силос. И Антонина Васильевна, управляющая, все просила обратить внимание, что ее поля уродили не хуже, чем у Шибанкова в Красном. Пашков согласно кивал, он знал, как ревновала Давыдова к Шибанкову, у которого урожаи шли выше кузьмадинских.
Комбайны мы нашли на поле со странным именем «Сапожок». Механизаторы только-только закончили полдник и, докуривая сигарету, обсуждали урожай. Опять столкнулись первое и второе отделения. В Красном — 59 центнеров. В Кузьмадине — 52. А «Сапожок» — не более 35! «Мало», — раздался чей-то голос. Николай Павлович Кулев, плечистый, налитой силой комбайнер, сидя на корточках, гогочет в ответ и наклоняется вперед, как в поклоне.
— Тридцать пять стало мало. Во дает! А? Да у нас земля не то что в Красном. Там, считай, чернозем, а у нас белик.
Кулев стучит кулаком о землю, она гудит от его ударов, и все смотрят в то место, куда он бьет, — земля и в самом деле отдает в белизну, как мелкой известью ее припудрили. Пашков соглашается, что «Сапожок» и правда слабоват: «Его лишь воробей и грач пролетные удобряли».
…К вечеру мы были на току в Красном. У буфета, подставив лицо желтому заходящему солнцу, сидел на скамье электрик, он вернулся из «Красного Октября» и делился впечатлением о соседнем колхозе.
— Там на току, ребята, ни граммочки асфальта, затрапезный вид, и ни столов, ни буфета. Одним словом, абордаж. У нас тут рай.