— Вы что, товарищи? — удивился Пашков. — Пусть какой высокий урожай будет — так у нас ни копейки не останется прибыли. Я не запугиваю — объясняю.
И совсем иную позицию он занял на балансовой комиссии, которая состоялась в разгар жатвы. Вел комиссию Морозов. Он предупредил, что заседать долго не будут — через час его и помощников ждут в райкоме партии, утрясается вопрос о повышенной хлебосдаче. «Поговорим коротко, тезисно», — предупредил Морозов. Но и в «тезисах» он навтыкал совхозу миллион колючек: совхоз по молоку минусует, строительство не развивает, не облегчает труд людей, не внедряет новое.
Шибанков сидел в углу, закрыв лицо руками, а в том месте, где прозвучал упрек, что мало в совхозе внедряется нового, словно проснулся.
— Дайте мне навозный транспортер, у меня в Федосьине навоз третий год гребут руками, корзинкой выносят. Заладили — новое, новое, дайте хоть старого побольше.
Вот на той комиссии и припомнил Морозов, что красносельцы транжирят деньги, как нигде высоко оплачивают труд комбайнеров. Дело в том, что по условиям соцсоревнования, комбайнер получал за смену по обычным расценкам, но, если он намолачивал больше 40 тонн, ему за каждую очередную тонну платили дополнительно по рублю. При рекордных урожаях красносельские комбайнеры зарабатывали за день по 70—75 рублей.
— Это бешеные деньги, — гремел Морозов. — Кто утверждал? Почему на районные рекомендации плюете?
— Мы их изучили — они нам не подходят, — ответила главный экономист совхоза Люся Первезенцева.
— Не шутите, — опять крепчал голосом Морозов. — Вы хоть и главный экономист, но мы без последствий не оставим этого, в конце года разберемся, что к чему.
— Не надо шуметь, — поднялся Александр Сергеевич Пашков. — Во-первых, условия соцсоревнования утверждены. Мы не самовольничали и уж совсем не виноваты, что до весны мы подчинялись объединению совхозов, а не районному управлению сельского хозяйства. Во-вторых, никто не знал и в уме не держал, что уродятся такие хлеба. И в-третьих…
— Почему с нами не согласовали? — пытался прорезаться Морозов.
— Не сочли нужным, — огрызнулась Первезенцева.
— И в-третьих, — продолжал Пашков, не замечая перебранки, — мы ни в коем случае не будем пятиться назад, как раки. Нельзя. Откажись мы от своих обещаний — людям руки отобьем. По сорок пять центнеров с гектара не получим. И разве это бешеные деньги? Нет, ломать оплату не станем. Хлеб окупит издержки.
…Комиссия удалилась. На выходе Морозов успел сказать Пашкову, что ему скорее всего дадут три плана. Пашков ответил: три так три.
В конторе остались одни совхозные.
— Мы не посмотрим, что вы главный экономист, — слабо копирует начальника Люся Первезенцева. Она переживает, но старается это скрыть. — Подумаешь!
— Спокойно, — урезонивает ее Пашков. — Морозов любит стружку снять. Манера у него такая. Только чем нас, Люся, запугаешь? Наши беды не беды. Будь у всех такие недостатки, я Морозову говорил, им бы всем за руководство по звездочке дали.
Но Пашков и сам не может успокоиться.
— Разве мы не за то, чтобы строить, облегчать людям труд? Мы не лиходеи, по возможности строим и дороги, и жилье, но денег на большее не хватает. Дом культуры лет десять не можем выбить — обойдетесь, говорят.
Трудно не согласиться с Пашковым, что современный стиль взаимоотношений между пахарем, то есть хозяйством, и руководящим центром должен быть предметным, доступным и взаимно уважительным. Это тоже резервы нечерноземного края.
Указующие персты, позиция стороннего наблюдателя себя изжили. Это вчерашний день. Новые условия требуют и новых методов руководства.
…На бюро райкома партии Пашкову и верно дали тройной план, но он не возражал. Это по-божески, говорит, и по-людски. Он уж все заранее просчитал — тройной план в совхозном кормовом балансе бреши не сделает.
Пашков не так прост, как может показаться. Прикидки он делал из расчета 38 центнеров намолота, это у совхоза соцобязательство, а намолоты идут гораздо выше. Неужели Пашков излишки придержит, утаит?
— Зачем? Это для резерва. Подстраховка. Мало ли? Вдруг последнее поле подкузьмит. Излишки, какие будут, сдадим государству, себе не оставим. Разве мы не понимаем? Хлеб — это такая ракета, перед которой ничто не устоит, будет у государства хлеб — будет мир, а не будет, враги сразу слабинку пронюхают. Нет, я до зернышка сдам. Тут ловчить себе дороже.
Обошлось наконец и с «минским». Приезжали из Владимира, смотрели ячмень, новые анализы показали — влажность упала до предела нормы. Ходом пошла отгрузка!