…Зарядили дожди. Как же они были некстати! Только-только наладился механизм жатвы и люди воспряли — опять все наперекос. На дню по нескольку раз наволакивало и за холмами громыхало, словно там с горы катали пустые бочки, — припускал дождь.
Особо не повезло «Энтузиасту» и «Красному Октябрю», на них упали ливни с градом. Когда я приехал в «Энтузиаст», на току пахло, как из квашни, кислым хлебом — зерно посерело и стало прорастать. У Симакова в «Октябре» ячмень тоже пустил белые усики, не зерно, а точь-в-точь паучки на лапках. Что сравнится по горечи с видом гибнущего хлеба? Столько сил в него вложено, заботы, страстей…
— Урожай-то мы вырастить научились, — говорит Симаков, — а вот на току его гробим. Мы тридцать шесть центнеров берем с гектара, а материальная база рассчитана на урожаи в 15—20 центнеров. Надо тылы срочно подтягивать, догонять урожай.
Мы стоим с Симаковым на току возле груды ячменя. Выглянуло солнце. Шире голубые разводы. В воздухе парит, душно.
— Вот за что мне и нравится Александр Сергеевич, — говорит Симаков. — У него все до мелочи продумано, все взвешено. Он наперед видит. У него уж ни зернышка не пропадет. И молодых он воспитывает в том же духе. Настоящий хозяин.
С Пашковым мы встретились только к закату. Погода устанавливалась, завтра комбайны опять выходили в поле. Между прочим, Александр Сергеевич сообщил, что звонил секретарь райкома партии, спросил, не считает ли Пашков, что на бюро пора ставить вопрос о стиле руководства совхозами и колхозами со стороны управления сельского хозяйства. Пашков согласился, сказал, что давно бы пора. Он чувствовал себя спокойно и уверенно.
БЕЛЫЙ КАМЕНЬ ВО РЖИ
— Железка, говорите? И трактор — железка, и кран — железка, и турбина — железка. Теперь на железках вся Россия держится.
Жил у нас в колхозе Юрка по прозвищу Мужик, молодой парень, почти мальчишка. Отец и братья ушли на войну, а он по малолетству остался жить при матери и сестре, а в колхозе исполнял мужскую работу.
Колхоз был невелик, дворов под сорок. Колхозов таких было превеликое множество по нечерноземному краю. Все крохотно, на виду. Десяток коров, пяток лошадей. Овец пересчитаешь по пальцам, а колхозные угодья просматривались насквозь, от межи до межи. И если бригадир, созывая людей на работу, ударял куском железа о плужный отвал, заменяющий колокол, звуки металла были слышны в каждой избе, и не услышать их мог разве самый ленивый или оглохший от старости человек.
Но это, по нынешним меркам, игрушечное хозяйство работало что было сил, а чаще через силу, обеспечивая общий достаток большой страны. Оно получало твердое задание на хлеб, на картошку и прочие необходимые трудящемуся народу продукты питания, и люди пахали, сеяли, косили, а по осени снаряжали в район подводы, украшенные праздничным кумачом. Оставалось кое-что и на выдачу по трудодням.
С уходом отца Юрка заменил его в кузне, закопченном сарае, утонувшем в зарослях крапивы и пыльных лопухов. Вокруг громоздились в ожидании починки бороны, конные грабли, телеги без передков. У входа в кузницу белел треснутый мельничный жернов, наполовину вросший в землю.
Кузнечной работы хватало: то надо готовиться к пахоте, то к посевной, то ковать лошадей — все важно и спешно.
Числилась за Юркой и другая обязанность: созревала рожь — он выкатывал из-под навеса лафетную жатку, стоявшую там с прошлого года, запрягал в нее пару лошадей и выезжал в поле зажинать хлеб. До сей поры, как закроешь глаза, — среди спелых хлебов, на горбатом холме, откуда отчетливо просматриваются и ближние деревеньки, и грачиные гнезда на церковных липах, и покосившийся крест на колокольне, — как закроешь глаза, видишь пару лошадей, крылья жатки, видишь Юрку, высоко сидящего на железном сиденье. А ножи все режут и режут, и если долго смотреть на крылья, закружится голова.
Помню, тогда же, как начинал стрекотать лафет, моя мать, как и остальные колхозницы, доставала из сеней из-под пыльной застрехи узкое лезвие зубреного серпа с отполированным до глянца деревянным черенком и тоже снаряжалась в поле. Что-то праздничное было в этих коротких сборах. И белая, чтобы не напекало голову, косынка, и длинная юбка, и цветастая, широкого покроя кофта из истончившегося от многократных стирок полотна — все источало тот редкостный вкусный аромат, который одежда приобретает только накануне праздников.