В самом деле, что может сравниться с радостью человека, идущего убирать хлеб свежего урожая! Люди, познавшие старую единоличную жизнь крестьянина, особенно остро это сознавали: дождались жатвы, значит, год, худо ли бедно, прожит, значит, и очередной безбедно проживем, голодать не придется: нива выколосилась и созрела.
Правда, будучи детьми, мы не можем подняться до обобщений и все, что подмечаем вокруг, воспринимаем как единожды и навсегда данное, заведенное кем-то давным-давно, не задумываясь о корнях. Я тоже видел лишь внешнюю сторону событий, гораздо позже догадавшись, что мать готовилась для нелегкой работы, по-своему считая ее для себя светлой и дорогой — необходимой.
Уходила она рано — утреннее солнце било низким желтым светом, а тени лежали длинные и сырые. На ходу, уже почти с улицы, через порог давала наказ, что необходимо в ее отсутствие исполнить.
Особое — и самое приятное — задание отнести в полдень на ниву обед и холодную, из родника воду.
Сразу же за картофельными огородами вставала высокая стена хлебов, из которых тянуло густым сытным жаром и духотой. От дороги справа укладывала рожь в валки Юркина жатка. Налево, в низине, ближе к болоту, тянулись неровной цепочкой снопы, уложенные в копны. За каждой жницей — своя цепочка. Женщины ревниво следили, у кого получится больше. К вечеру придет бригадир и запишет в тетрадку, кто сколько сжал за день.
Когда усталые жницы отдыхали, они осторожно и медленно разгибались в пояснице, пили воду, растирали ладонями исколотые до красноты икры ног и между разговорами, чтобы не тратить впустую время, вили соломенные свясла — перевязки для снопов. Женщины часто поглядывали на бугор и соглашались, что бог дал им в помощь умелого мужичка, пусть еще почти мальчишку, зато руки у него золотые, он и механику отладил, и на редкость ловко с ней управляется. Не будь его — сколько бы им, бабам, пришлось отбивать земле добавочных поклонов. Между прочим, и серпы для них тоже оттачивал Юрка.
— Нет, что и говорить, — согласно повторяли они, — мужик есть мужик, от него бабе всегда облегчение.
Так родилось Юркино прозвище: Мужик. Это было как дань уважения к нему, как признание его силы. Но откуда — откуда и как? — проснулась в нем эта способность и знание взрослого труда? От отца, который ушел воевать и с которым он совсем немного успел вместе поработать? От деда ли, которого он вовсе не знал? Откуда?
Много позже под Владимиром в селе Городищи меня введут в семью — пятеро детей, и все они отличались редким даром любить и понимать природу. Я долго не мог понять, кто наделил их такой бескорыстной добротой и силой любви к живому: отец, кроме трактора, ничего не хотел признавать, а матери, совхозной доярке, было не до того, чтобы знакомить детей с таинствами природы. Но однажды, пытаясь что-то объяснить, мать рассказала про деда Филимона. Был он, оказалось, по-своему личностью примечательной. Различал травы и цветы по имени и скрытым признакам, знал повадки зверей и птиц. Был у него сад, пчелиная пасека. Мед считался у Филимона лучшим в округе. И конюхом был он отменным.
— А когда ослаб и не мог работать, он нянчил ребятишек, а они у меня часто родились. Водил он их на покос, на рыбалку, любил с ними возиться. Он и дал им залог.
«Залог оставил». Сказала мать два слова и выразила всю суть. Филимон умер — многое прахом рассыпалось. Но все ли? Да, была солидная пасека — дай бог улья три сохранилось. Медогонка без пользы стоит, ржавеет. Отец не допускает почему-то детей до пчел, хотя они и с дымарем умеют работать, и залетный рой собрать. А сад, ухоженный дедом, зарос, одичал. Даже ружье, которое осталось от Филимона, и то давным-давно уплыло из отцовских рук.
Словом, все, что окружало деда, составляя его вещный, предметный мир, — все исчезло или дотлевают остатки. Кто знает, может, в этом и есть мудрость жизни — не отпущено долгого веку ничему, что можно купить, найти или выменять. Не вещи вечны. Не они делают человека богатым и сильным. Главное — то понимание мира, какое мы получаем в наследство. Это единственное, что нетленно и не имеет цены. Дед Филимон оставил внукам «залог» — и в них сам жить остался. Вот так, наверное, и к Юрке по невидимым глазу капиллярам времени пришло умение и мастерство, ответственность за окружающий мир.
Мы не с неба свалились, не с облака. Позади у нас лес поколений, отцы и прадеды, воины-сторожевики и ведуны — хранители таинств и обычаев, чаще безвестные, они отливали характер народа. И каждое поколение пропалывало, как поле от сорняка, все, что мешало жить по-людски, что оскверняло человеческую природу. Много бесчестья, вражды и розни, много зла и несправедливости перемололось. Только жерновами были не каменные плиты — живые люди. Их страсти и судьбы. Бились с ордынцами и прочей татью. Пахали землю. Растили детей.