А те обелиски на центральных полянах сел и околицах деревень с перечнем погибших в последней войне с фашизмом? Это уже совсем живая и близкая нам история… Трудно, с болями рождается жизнь, но крепнет душа. «Русский народ за свою историю отобрал, сохранил, возвел в степень уважения такие человеческие качества, которые не подлежат пересмотру: честность, трудолюбие, совестливость, доброту…» Слова эти принадлежат человеку, который до конца сознавал, откуда и на какой почве взросли эти черты, — Василий Шукшин и сам сполна обладал ими.
Каждый по-своему приобщается к общенародным судьбам, по-разному приходит к пониманию родства и ценности жизни. Но момент открытия неизбежен. И чаще всего он происходит в семье. Так, должно быть, случилось и с Юркой, которого в колхозе стали звать Мужиком. Мужик да Мужик. Как приклеилось. И Юрка поначалу смущался. Но председательница полушутя-полусерьезно разъясняла:
— Ты, Юра, слушай да понимай: это вроде генеральского чина такого.
…Немало воды утекло с тех дней! Забываешь имена, расплываются лица. Журнальная и газетная работа увела на другие поля, к другим людям. И каково же было мое удивление, когда едва ли не в первую командировку — надо было готовить очерк о передовом директоре совхоза, — я приехал в Мещеру и услышал давным-давно знакомую историю.
Поначалу директор казался сухим и официальным. Он говорил о горючих песках, на которых, не положи в них навозу, ничего не вырастет, о надоях молока, о покосах, о новых машинах и тракторах. Цифры звучали убедительно и красиво. И легко было догадаться, как много они значат для директора, для него они музыка и смысл жизни, а тем не менее личность его будто растворилась в тех гектарах пашни и центнерах урожая, недоставало какой-то малости, чтобы директор ожил.
И вдруг — то ли он хотел показать, что для деревни он человек неслучайный, то ли надоело все о делах и делах — на планерке дела, в район вызывают по делам, дела ночью, дела днем, а иногда ведь хочется и о душевном.
— А вы знаете, — неожиданно сказал он, и лицо его стало задумчивым и домашним, — хотите верьте, хотите нет, у меня диплом за техникум, диплом за институт, награжден от правительства орденом и медалью, а вот как самое дорогое, чем горжусь до сих пор, это что меня на деревне когда-то звали Мужиком. Вот как это было…
И все, что он следом рассказывал, было точь-в-точь повторением Юркиной истории. Да и только ли Юркиной? В те военные годы, да и немало спустя, его сверстники, пока взрослые воевали и залечивали раны, ходили за плугом, берегли и множили и силу земли, и колхозное богатство. И не надо судить, чей подвиг весомей, чья ноша тяжелей, главное, что в каждой деревне отыскались свои мальчишки, которым рано пришлось повзрослеть, чтобы постичь науку, как выращивать хлеб, а в конечном счете, как приблизить победу. Их ранний труд не пропал…
…Догорела война. Редко, а все же возвращались домой солдаты. Цел и невредим вернулся и Юркин отец, удивив деревню необычностью наряда: его армейские штаны были по заду и на коленках обшиты добротным черным хромом. «Это для экономии, — объяснил он, — чтобы сносу им не было. Я же кузнец, мне нужны портки, какие огня не боятся».
Раз в очередной август притащили из МТС прицепную машину с непривычным для слуха названием — «комбайн». За один прогон комбайн скашивал ржи столько, сколько женщинам удавалось за день. А из бункера сыпалось — успевай подставлять мешки — чистое, уже обмолоченное зерно — просуши, провей и вези в амбар. Позади агрегата оставался лишь ровный ежик стерни да копны хрустящей соломы. Но в машине что-то постоянно портилось, и она чаще простаивала на ремонте, чем работала. Приезжий механик ползал под ее брюхом грязный и злой: едва успеет ее починить — опять остановка.
Юрка по-прежнему ходил в передовиках — эмтээсовская машина не сумела за ним угнаться. И тем не менее приезжий комбайнер, вытирая сбитые в кровь руки, на прощание сказал Юрке при всех:
— Мирово ты, парень, работаешь. Только пора тебе расставаться со своей махалкой. Я один буду убирать ваш хлеб. Через год приеду и комбайном запросто уберу его весь без твоей жатки.
Так начиналась новая эра на хлебной ниве, хотя в хвастливую речь приезжего комбайнера, как мне показалось, никто тогда не поверил. А что сам Юрка?
Крестьянин бережлив. И это понять легко: все необходимое для жизни добывалось тяжким трудом, и бездумно транжирить добытое было рискованно. Не экономить — хлеба не хватит и до весны, и тогда посылай детей христарадничать. Овес придерживай, но и лошадь голодом не мори, иначе зазвенят ручьи, начнется пахота, а она, бессильная, ляжет в борозду, и никаким кнутом ее не подымешь. Бережливый, то есть заботливый, расчетливый, хозяйственный, умелый. И каждое из этих слов без малейшей скидки приложимо к Юрке Мужику.