Особо бережно относились к орудиям труда, без которых нивку не вспашешь, сена не накосишь, ржи не нажнешь. Завелась в хозяйстве лишняя копейка — хотя откуда же ей быть лишней? — выбирай, то ли заказывать шорнику новый хомут и сбрую, то ли покупать железный плуг с бороной. А уж коли купил — за наличные, в кредит ли, — ни при каких обстоятельствах не оставит крестьянин без присмотра ни того хомута, ни той бороны: одно на гвоздик, другое под навес. Чуть шов разошелся — дратвой его. Зуб у бороны истерся — оттянуть его на наковальне. Инвентарь должен быть всегда исправным, в постоянной надежности.
Почти в каждой деревне могут вспомнить, что вот у кого-то имелась лучшая на всю округу коса, и легка-то она необыкновенно, и остра, травы сами под нее ложатся, а между тем ее стальное жало уже все источилось, однако продолжает служить, и выбрасывать косу никто не намерен. Не является ли это лучшим примером, как человек стремился сохранить и сберечь рабочий инструмент?
Но бурное развитие техники неизбежно приводит к тому, что простейшие понятия «инструмент», «инвентарь» вытесняются понятиями «машина», «механизм». Разумеется, отношение человека к «поумневшим» помощникам тоже не остается неизменным. Любовь и уважение к ним не исчезают — они в человеке неискоренимы, однако и оставаться прежними не могут. По крайней мере, необходимо время и, наверное, еще какие-то условия, чтобы после лошади привыкнуть к трактору, после косы и серпа — к сложному комбайну. Привыкнуть не в смысле наловчиться заводить мотор, а беречь и хранить, как ту же самую прославленную косу.
Я не имею возможности рассказать, как перестроился на новый лад Юрка Мужик. Он наверняка бы не оплошал, но, к сожалению, его сельская карьера оборвалась неожиданно и нелепо. Достигнув положенных лет, он ушел служить в армию. Провожала его невеста, дочь председательницы колхоза, обещала ждать, да обманула — вышла замуж за приезжего пожилого водителя трехтонного грузовика, присланного в колхоз на уборку. Юрка решил в деревню не возвращаться, а устроился после армии в областном центре.
А события шли своим чередом. Нашего колхоза больше нет. Где стояли конюшня, амбар, где дымила Юркина кузница, теперь рыжая плешь, перепаханный суглинок. Деревня вроде как ужалась, стала меньше занимать пространства, хотя по-прежнему, как синие флаги, поднимаются над ней высокие дымы из печных труб. Все так же горбится на холме поле. Те же грачиные гнезда на старинных липах. Тот же на колокольне крест. Есть и перемены. У подножия холма — асфальт дороги. Деревня повеселела. На крышах жесть и шифер. Наличники под краску. А над избами выросли кресты на новый фасон — размашистые жерди телеантенн. Но ничто так не трогает и не западает в душу, как плешь, оставшаяся от колхозного подворья.
Страшного нет, не пожар, не стихийное бедствие природы — карликовые колхозы стали убыточны, их укрупнили и на центральные усадьбы свезли все, что было возможно, и живность, и движимое, и недвижимое имущество. Казалось, все верно, возразить против укрупнения нечего. Однако те, кто начинал колхоз с первой борозды, кто по крохам копил ему достаток, те жалели, что колхоз перестает жить, его как каплю растворяют в многоотраслевом совхозе-гиганте.
От нас тоже все увезли, а что новые хозяева за ненадобностью не тронули, довершили дети: гнилушки пожгли на кострах, ржавое железо вокруг кузнечного места собрали на металлолом. Они и мельничный жернов, будь у них сила, могли в озорстве куда-нибудь укатить под горку, и не лежать бы ему на краю распаханной земли у дороги белым камнем.
Весной гвозди всходов проткнут изнутри пашню. Ударит над ними жаворонок. В хлебах у жернова поселится перепелиная семья, и в жаркие ясные дни куцые птицы будут всем выводком бегать на дорогу купаться в теплой пыли.
А потом ты отлучишься из дома на день, два, вернешься назад и не узнаешь окрестность. Где шелестел усатый колос, ухватистый скирдомет обряжет последний скирд соломы, а стриженый бугор точь-в-точь как лопоухая голова новобранца. И ты почти не удивишься, как сделалось все быстро, без суматохи, между тем коричневые комбайны уже пылят на ячменном поле за рекой, и там по всем признакам дело тоже подвигается к концу, хотя никакого рядом многолюдства и суеты.