Не успеешь оглядеться, в совхозе уже подводят итоги жатвы, а комбайны с остывшими моторами собраны на машинном дворе, как стадо коров в загоне.
Подобная скорость уборочной ни Юрке-кузнецу, ни престарелым колхозницам не могла даже сниться.
Однажды в такой же вот напряженный быстротечный август на рязанском поле вспыхнул трактор комсомольца Анатолия Мерзлова. Вскоре вся страна узнала про его подвиг — «Комсомольская правда» подробно и страстно рассказала о нем — имя Анатолия Мерзлова посмертно занесено в книгу Почета ЦК ВЛКСМ. Спасая колхозный трактор и хлеб, он не убоялся огня. Я знаю семью Мерзловых: отец, мать, сестренка, брат. Простые, добрые люди. Они сами всю жизнь работают на земле, они знают; их сын и брат не мог поступить иначе.
— В тот день с утра, — рассказывает мать Нина Петровна, — мы с ним договорились, что, как управлюсь с дойкой на ферме, принесу ему горячий обед прямо в поле, чтобы он не отлучался надолго от работы, потому что время на жатве короткое и дорогое. Я уже все собрала в сумку, когда под окнами слышу мотор. Выглядываю — сын. У них там вышла какая-то поломка, и он приехал за топором. Усадила я его за стол и, накормив, проводила до трактора. Он включил газ и потом, с дороги, через открытую дверцу кабины помахал мне рукой, как простился. Это было в полдень, а в пять часов вечера полыхнул огонь…
Анатолий мог бросить трактор и уйти на обочину. Он мог не рисковать — кто бы упрекнул? — достаточно было спрыгнуть на землю и отбежать на безопасное расстояние. Но, спасая себя, он оставил бы на погибель и трактор, и хлебное поле, и свое доброе имя. Совесть и долг сильней оказались.
— Анатолий был бережлив и аккуратен, — рассказывает мать. — Попадется при дороге гайка — обязательно подымет. Я даже расстраивалась, уж не жадным ли человеком растет мой сын. Даже в свадебном костюме я обнаружила позже завернутые в носовой платок болты и гайки. Если кому что для ремонта понадобится, у него в мастерской всегда нужная железка отыщется. Мне, говорит, нагнуться не лень, а бесполезных предметов не бывает.
А когда мать дежурила у постели умирающего сына, он, придя в сознание, первое, что спросил: жив ли его трактор, велика ли порча. Не о себе думал — о тракторе. Видно, есть это и будет — ни при каких обстоятельствах крестьянин не может смириться с потерей или поломкой «инструмента», иначе не выстоять один на один перед лицом природы и хлебного колоса без подручных средств не вырастить.
Сотни писем получила семья Мерзловых, не меньше — «Комсомольская правда». Их авторов можно разделить на две категории. Одни спрашивали: а надо ли и гуманно ли вообще в наш век рисковать ради бездушного металла, ведь железку сделают на заводе новую, а человека не вернешь?
Авторы других писем смотрели на случившееся совсем иначе. Разделяя скорбь по поводу трагической кончины комсомольца, они видели в его поступке глубокий смысл. «Наш колхоз, — писал военнослужащий А. Мазуров, — соседствовал с колхозом, где жил и работал Анатолий. Как и он, я тоже знаю, что такое уборочная страда, — работал до армии в поле и знаю, что значит для колхозника трактор: это его первый помощник».
Причина двойственного отношения к поступку Мерзлова, думается, ясна и прозрачна. Рассуждать абстрактно, безотносительно к реальной жизни — возникнет иллюзия, что вопрос — стоит ли рисковать или не стоит? — звучит исключительно уместно и заботливо. Вроде бы и не стоит. Для тех, кто так считал, машина всего лишь «железка». Но в том-то и упрятана вся закавыка, что для других она «первый помощник». Разница в отношениях несомненна.
Писатель Константин Симонов приехал на родину Мерзлова, чтобы рассказать стране о его подвиге. В очерке «В свои восемнадцать лет» он приведет слова колхозного бригадира: «Железка, говорите? И трактор — железка, и кран — железка, и турбина — железка. Теперь на железке вся Россия держится. Отсюда и считать надо — стоило или не стоило…»
Но то, что подобный вопрос возник, само по себе симптоматично. Становится понятнее, откуда начинается завидное терпение и упорство человека на ниве, почему он до конца остается верен себе, верен долгу. Он как тот солдат, которому отступать некуда и нельзя: он не защитит — кто защитит? Он не накормит — кто накормит?
Понятнее и другое: при технической населенности деревни — куда ни повернись, уткнешься в машину — не то чтобы нравственная цена ей упала, а, пожалуй, наоборот, она еще не оценена по достоинству. Возможно, потому, что ни за трактор, ни за комбайн не приходится платить из собственного кармана. К тому же в недавнем прошлом (да и поныне не изжита эта система) усиленно внедрялась сдельная оплата труда, стиралась зависимость труженика от урожайности в поле. И люди бывалые недоумевали: по их наблюдениям урожаи падают, а благосостояние сельчан растет.