Так, нет таких льстивых слов, которые Витте не расточал бы, чтобы превозносить Александра III. А вместе с ним объектом похвал оказывается генерал Новицкий, по словам Витте, «человек способный, весьма энергичный, весьма порядочный и хороший человек» (т. II, стр. 420). Тот самый Новицкий, который за многие годы своей службы, в особенности начальником Киевского жандармского губернского управления, стяжал себе печальную известность ограниченностью ума, крайним невежеством и совершенной бессовестностью.
В своем преклонении перед Александром III Витте говорит, что «имел величайшее счастье, какое только может иметь русский человек, хорошо знать и быть ближайшим сотрудником его», и в порыве верноподданнических чувств восклицает, что его следовало бы назвать «чистый», «светлый», даже, пожалуй, «честный» в высшем значении этого слова» (т. II, стр. 222, 223). И это говорится про того самого Александра III, который все свое царствование трусливо прятался за стенами Гатчинского дворца, который в роде уфимских чиновников, растащивших в его царствование башкирские земли, захватил из государственных имуществ в свою личную пользу ценнейшее Мургабское имение, чье царствование было в истории России одним из самых тяжелых и закончило подготовлявшиеся его предшественниками ее обнищание и политическое бессилие.
Впрочем, когда С. Ю. Витте пытается доказать высокие качества Александра III, результаты получаются весьма для его памяти неудачные. Благородство души Александра III он демонстрирует на его отношении к финляндской конституции. По мнению Витте, этот император при всем его несочувствии конституции Финляндии, тем не менее, соблюдал ее, как скрепленную «царским словом» его предшественников, и не допускал применения к ней, как пишет Витте, «направления, истекавшего из теории необязательности царского слова, если того благо требует» (т. II, стр. 222). И не мог одобрить «путь политического иезуитства, по которому проводятся, с одной стороны, законодательные меры, в корне нарушающие основные начала конституционной самостоятельности Финляндии, а с другой стороны, уверяют, что этим отнюдь не уничтожается финляндская конституция» (т. II, стр. 223). Будучи врагом таких приемов, Александр III, по удостоверению Витте, только старался «вводить объединенные основания для управления Финляндией на общих основаниях со всей империей». Причем в пояснение этих «общих оснований» указывается на «почтовое управление, основы уголовных законов, особенно по государственным преступлениям» (т. II, стр. 222, 223). Как будто введение в управление Финляндией общих оснований с управлением России без введения в последней конституционного образа правления не есть нарушение конституции Финляндии, как будто от ее конституции что-нибудь осталось бы с применением к ее гражданам действовавших в России при Александре III законов «о государственных преступлениях» и как будто такие планы в отношении Финляндии не представляют из себя «политическое иезуитство»?! Впрочем, из дальнейшего явствует, что пользование теорией «необязательности царского слова, если того благо требует», Витте считает нечестным только для других, а когда известный государствовед Чичерин указал ему на грубое нарушение финляндской конституции указом о порядке разрешения общих для Финляндии и России дел, Витте в оправдание сослался на «практическую необходимость», и при рассмотрении в Комитете министров проекта военного министра Куропаткина об упразднении отдельного финляндского войска Витте, по его же признанию, защищал этот проект соображениями о том, что «государь, как неограниченный самодержавный император Российский и великий князь Финляндский, имеет долг принимать все меры, поскольку они вызываются существенной необходимостью», и что, по его, Витте, убеждению, «существо вопроса лежит не в праве, а в действительной необходимости» (т. II, стр. 232).
С точки зрения не права и не морали, а исключительно практической относится С. Ю. Витте и к такому приему «верховного управления», как перлюстрация частной корреспонденции, и свидетельствует, что «за все время своего председательства не наткнулся ни на одно письмо, которое с точки зрения государственной или полицейской могло бы быть сколько-нибудь полезным» (т. II, стр. 274). При этом он заявляет, «что перлюстрация служит большим злом», что она «приносила вред» и ему лично, так как, когда он был председателем Совета министров, ему «одно время давали все эти письма, и я знаю по себе, – пишет он, – как эти письма влияют на нервы и возбуждают различные чувства» (т. I, стр. 128; т. II, стр. 374). Странными представляются жалобы Витте на то, что ему как бы навязывали чтение перлюстрированных писем. Он рассказывает, что по назначении его председателем Совета министров Дурново, министр внутренних дел, прислал к нему чиновника за указанием относительно доставления ему перлюстрированных писем. «Я, – говорит Витте, – никаких указаний не дал и по этому вопросу затем не имел никаких объяснений с Дурново, но он мне аккуратно ежедневно присылал папку с перлюстрированными письмами. Я их пробегал» (т. II, стр. 274). Совершенно непонятным представлялось бы, почему, считая перлюстрацию не только не полезным приемом, но даже «большим злом», Витте не воспользовался властью председателя Совета министров, для того чтобы с этим «злом» покончить. Но всегда лучше всех осведомленные о деяниях своих начальств чиновники, подчиненные Витте и Дурново, об их сношениях по поводу перлюстрации рассказывали совсем иное. По их рассказам, Дурново настойчиво отстаивал исконно принадлежавшее министрам внутренних дел монопольное право на перлюстрацию, которым они делились только с царями, Витте же добивался участия в этом занятии. Вопрос, как совершенно, ввиду введения «правопорядка», в истории России новый, по жалобе Витте восходил на «благовоззрение» верховной власти и ею был разрешен в пользу Витте.