Будучи советником тулузского парламента, граф в свое время подписывал декларацию об отказе от дуэлей, не придавая этому факту особого значения и считая чистой формальностью. Суровые наказания, предусмотренные драконовским эдиктом 1651 года*, никак не распространялись на спонтанные стычки без предварительного официального вызова, и поэтому его очень легко можно было обойти. Но в данном случае Люк, который не хотел скомпрометировать Анженн, не мог допустить поединка у себя в доме, а потому, вопреки здравому смыслу, принял условия Монтеспана.
Итак, если история о дуэли между ним и маркизом станет известна в Париже, в лучшем случае их ждет заключение в Бастилию, а в худшем — изгнание. Ситуация могла усугубиться еще и тем, что откроется истинная причина боя. Тогда репутации мадемуазель д'Арсе будет нанесен невосполнимый урон, чего так старался избежать граф. И в этом отношении де Валанс рассчитывал на порядочность маркиза, который наверняка не захочет трепать имя своей возлюбленной, как, впрочем, и он сам. Но, будь у Люка сейчас возможность вернуться в прошлое и все изменить, он все равно не смог бы устоять перед сокрушительным очарованием юной баронессы и снова поддался бы непреодолимому желанию узнать прелесть ее губ, трепещущих под его настойчивыми поцелуями.
Внезапно графу вспомнилось, как она появилась сегодня на пороге Паради — в белоснежном платье, нежная, словно весна, с золотистыми локонами, струящимися вдоль лица. Никогда она еще не казалась ему такой красивой, никогда ее улыбка не была столь ослепительной, а изумрудные, словно трава после дождя, глаза — столь бездонными и манящими. Люк коснулся губами ее руки, и голова его закружилась от аромата, который источала ее кожа. Едва уловимый, он напоминал о бескрайних лугах, над которыми простирается пронзительная синева небес, и на мгновение его охватило чувство, которое он испытывал, возможно, только в юности — чувство безграничного счастья, от которого он хмелел, словно от глотка молодого вина.
Когда де Валанс представлял девушку гостям и видел восхищенные взгляды, устремленные на нее, черт возьми, он испытывал такую гордость, как будто она была его настоящей женой, и даже на время позабыл о существовании Франсуазы, чье появление буквально вырвало его из романтических грез. Стоило признать, что она ничем не уступала Анженн, возможно, даже в чем-то превосходила ее, но не вызывала в нем и сотой доли того влечения, что будила в его сердце эта удивительная фея из Пуату. Люк не мог бы назвать это чувственным огнем, хотя желание заключить девушку в свои объятия было практически неодолимым каждый раз, когда он видел ее; однако больше всего он хотел оберегать ее, защищать, взять на руки и скрыть от всех жестокостей этого мира, как драгоценное сокровище, которое принадлежит только ему.
Граф криво улыбнулся. Одновременно с этим пронзительным, возвышенным чувством в его душу змеей скользнула и ревность. Николя Фуке, этот знаток женщин, сразу рассмотрел в Анженн тот удивительный шарм, ту колдовскую притягательность, что с первого взгляда заворожила и самого Люка, и, как оказалось позже, маркиза де Монтеспана. Что и говорить, сияющая красота девушки в сочетании с ее природной естественностью покорила всех мужчин, находящихся на приеме. И если бы Люк мог предъявить права на нее, быть полностью уверенным в том, что она испытывает к нему ответные чувства, то муки ревности, которые он испытывал в тот момент, не были бы такими жгучими. Но ему оставалось лишь издали наблюдать за тем, как она улыбается господину суперинтенданту, как он склоняется к ней, чтобы прошептать что-то на ушко, как они кружатся в танце, как соприкасаются их руки.
В тот момент он был готов поверить словам Франсуазы о том, что Анженн — просто хитрая кокетка, которая ищет себе покровителя. Более того, он желал в них поверить — ведь тогда он смог бы избавиться от неведомой ему ранее боли, что терзала его сердце. Никогда прежде ни одна женщина не занимала настолько его мыслей, не завладевала его чувствами, ни одной не удавалось коснуться его души, которая, как он думал, надежно защищена крепким панцирем здорового цинизма много повидавшего и много испытавшего мужчины. Люк всегда относился к женщинам с легким пренебрежением, как к прекрасным безделушкам, которые можно легко заменить одну на другую, но с Анженн он вдруг осознал, что способен не только на страсть — мимолетную и не оставляющую никакого следа в его памяти, а на искреннюю привязанность — ту, что дарит и безмерную радость, и жестокую муку. Желал ли он этого? Хотел ли открывать эту новую, неизвестную доселе ему самому грань собственной натуры? Осознавать, что он так же уязвим, как и другие, а может быть, и еще сильнее.