Люк почти убедил себя в том, что весь круговорот тех чувств, что он испытывал к Анженн — не более, чем временное помешательство, что, стоит ему больше не встречаться с девушкой, и он забудет о ней, как и обо всех остальных, что прошли через его жизнь, но как только он увидел ее одинокую хрупкую фигурку у бассейна в оранжерее, его сердце учащенно забилось. Граф твердо решил, что будет вести себя с ней холодно и отстраненно, что больше не позволит себе ни одного знака внимания в ее адрес, но Анженн снова обезоружила его своей непосредственностью, ребячливостью, в которой не было ни капли кокетства. Как она была смущена, когда, споткнувшись, упала в его объятия, как ошеломлена, когда он надел ей на ногу слетевшую туфельку, и, когда ее милое личико, вспыхнувшее румянцем, склонилось к нему — в то мгновение он действительно ощутил себя принцем из сказки, нашедшим свою возлюбленную.
А потом они медленно прогуливались по оранжерее, и Люк словно ее глазами видел красоту цветущих среди зимы цветов и глубокую зелень листвы апельсиновых деревьев, вдыхал их сладкий аромат, любовался звездами, светившими им одним в этом мире. И когда пласт снега, соскользнувший откуда-то сверху, неожиданно обрушился на стеклянную крышу, граф вздрогнул от неожиданности — так глубоко погрузился он в свои фантазии в тот момент. Но и Анженн шум испугал настолько, что она, отпрянув, прижалась спиной к его груди, отчего все разумные мысли моментально вылетели у него из головы, и осталось только одно желание — сумасшедшее, сводящее с ума — коснуться губами ее губ, хотя бы один раз, чтобы узнать их головокружительную прелесть. И когда Анженн повернулась к нему, взглянула на него своими чудными глазами и несмело потянулась к его губам — все его существо устремилось к ней навстречу. Не будь этого неожиданно вспыхнувшего порыва с ее стороны, возможно, Люк нашел бы в себе силы удержаться в рамках благоразумия, но как он мог противостоять искушению ответить на этот древний, как мир, призыв? Видит Бог, это испытание оказалось непосильным для него, как, впрочем, и для любого смертного, в чьи объятия волей случая попала бы эта зеленоглазая богиня.
Внезапно, словно чего-то испугавшись, Анженн замерла на месте, и в ее взгляде промелькнуло замешательство, но Люк уже не мог противиться силе свой страсти: он обхватил ладонями лицо девушки, в свете луны казавшееся ему каким-то нереальным, как будто прозрачным, и завладел полураскрытыми, словно лепестки розы, губами. С этого момента его сознание словно раздвоилось: та часть, которая наслаждалась прикосновением к ее телу, свежестью и сладостью ее уст, требовала, чтобы он увез девушку с собой в Лангедок, наплевав на все правила приличий и осуждение света. У него был маленький замок Вильфор в Севеннах, где они жили бы вдали от всех. Кроме того, они могли бы путешествовать по Италии, Англии, Германии… Господи, да они могли бы быть счастливы в любом месте… только он и она, вместе… Другая часть, разумная, рациональная, сурово твердила ему, что он просто глупец, что то, что он собирается сделать, навсегда разобьет жизни и ему, и ей, и, эгоистично желая счастья для себя, он навсегда сделает несчастной Анженн.
Эти мысли рвали его напополам, но когда Люк, повинуясь почти нечеловеческим усилиям, оторвался от губ девушки, увидел ее запрокинутое вверх лицо, пылающее неподдельным чувством к нему, ее золотые локоны, в беспорядке рассыпанные по плечам, ее глаза, в которых читалось желание снова слиться с ним в поцелуе, единственное, что он смог сделать — это выдохнуть ее имя, которое отныне составляло для него альфу и омегу стремлений, всю суть мироздания… Он больше не думал ни о чем, и только руки Анженн, обвившиеся вокруг его шеи, ее тело, прижатое к нему, ее губы, ищущие его, имели значение, а весь остальной мир с его лживой моралью и дурацкими правилами мог катиться к Дьяволу!