Она помнила, как сама потянулась губами к губам графа, как отпрянула, вдруг вспомнив о благоразумии, как он шагнул к ней навстречу и обхватил ладонями ее лицо — осторожно, словно хрупкий бутон цветка, и в его взгляде она прочитала такое неподдельное желание, такое искреннее чувство, что не смогла не ответить на последовавший за этим поцелуй. Чего стоило неловкое касание губ маркиза де Монтеспана в Тюильри, неумелые ласки пажа в Пуатье рядом с этим фейерверком чувственности, который дарили ей горячие губы графа де Валанса, той сладкой негой, в которой она тонула, теряя остатки разума. Пожелай он большего, чем просто поцелуй, Анженн, не задумываясь, подчинилась бы его воле — потому что в то мгновение она жаждала отдаться безраздельной власти этого мужчины, к которому были устремлены все ее помыслы.
Его страсть тогда передалась и ей — краснея от невольного стыда, Анженн вспоминала, как, дрожа от возбуждения, неистово прижималась к нему, как обхватывала руками его плечи, как в исступлении касалась его лица, мечтая только о том, чтобы их поцелуй — головокружительный, пьянящий — никогда не заканчивался. Услышав голос маркиза де Монтеспана, она сперва ощутила не страх, что ее застали в столь недвусмысленном положении, а разочарование, что у этого страстного порыва, толкнувшего их с графом де Валансом в объятия друг друга, не будет продолжения.
Анженн опустила голову на скрещенные на подоконнике руки. Это и было еще одной причиной, по которой она хотела покинуть Париж — теперь ей было известно, как непреодолима сила желания, с которой ее влекло к тулузскому сеньору, для которого она не могла стать никем, кроме как любовницей — очередной в длинной цепи. Смешно было предполагать, что он испытывает к ней нечто большее, чем просто чувственное влечение — слишком хорошо он знал свою власть над женщинами, слишком хорошо умел пользоваться ею. Даже при всей своей неопытности Анженн поняла, насколько беззащитна перед ним, как легко он мог подчинить ее себе одним взглядом, одним касанием. Ей вспомнились слова Полин про колдовство, и она зябко повела плечами.
Еще недавно она возмущалась даже намекам на то, что граф водит дружбу с Дьяволом, а теперь ее вдруг пронзила внезапная мысль, что эти домыслы имеют под собой почву. Ученый, владеющий тайнами добычи золота и серебра, фехтовальщик, не знающий поражения, певец, повергающий аудиторию в оцепенение своим чарующим голосом, волшебник, угадывающий любое желание, мужчина, поцелуем способный свести женщину с ума… И она, словно под властью каких-то неведомых чар, готова была последовать за ним хоть на край света. Сейчас, при свете дня, все ее томления, порывы казались Анженн одержимостью — опасной, пугающей, от которой ей хотелось бы избавиться, но одновременно с этим ее сердце настойчиво стремилось соединиться с тем, кого оно выбрало себе в возлюбленные — несмотря ни на что… вопреки всему…
Легкий стон сорвался с ее губ. Неужели она влюблена? Неужели это мучительное чувство, от которого так сладко щемит в груди, эти бесконечные сомнения, что терзают ее, этот водоворот желаний, в который ее затягивает с непреодолимой силой — это и есть любовь? «Права была мадемуазель де Скюдери, когда поместила на свою карту Страны нежности Реку слез», — подумала Анженн, чувствуя, как горячие капли, набухая в уголках глаз, скатываются по щекам. Потому что — и теперь она это точно знала! — любовь не могла быть источником счастья, ибо суть ее — страдание.
Как и сегодняшней ночью, на протяжении которой Анженн ни на секунду не сомкнула глаз, ее снова начали мучить кошмары. Но если в ночной темноте ее посещали видения пронзенного шпагой графа де Валанса, медленно оседающего на снег, его посеревшее лицо с заострившимися чертами, на котором медленно угасал взгляд черных, еще недавно искрящийся жизнью глаз, то сейчас он, напротив, виделся ей полным сил, энергии, с губами, изогнутыми в ироничной усмешке, взирающим на нее с легким оттенком жалости и пренебрежения, как на глупую девчонку, вообразившую себе невесть что.