Мысли лениво поворачивались в ее голове, как каменные мельничные жерновы, но ни одну из них она не могла додумать до конца — они вспыхивали ослепительным салютом и тут же рассыпались тысячью мгновенно гаснущих искр. Ярче всего она видела глаза графа де Валанса — то нежные, то холодные, они манили ее, затягивали в какой-то бездонный колодец, из которого были видны только нереальные в своем торжественном сиянии звезды, сверкавшие над беспросветным мраком. Настоящим было лишь прикосновение губ графа к ее губам — каждый раз, когда это воспоминание всплывало в ее памяти, на Анженн накатывало ощущение восхитительной неги, блаженного тепла, и она пила дыхание слитого с ней в одно целое мужчины, словно нектар, не разбирая, животворящий он или же отравляющий.
Иногда в ее видениях проскальзывало лицо маркиза де Монтеспана, к которому она чувствовала невольную жалость. Бедный Луи! Ей хотелось ласково, по-матерински провести рукой по его лбу, чтобы стереть следы нестерпимой муки и страдания, причиной которых она была. Анженн, не знавшая прежде любви, теперь понимала и пылкость пажа в Пуатье, и неистовую страсть Жака, осыпающего ее грубыми ласками на конюшне Арсе в ночь перед ее отъездом в Париж, и лихорадочное желание Пьера, чей взгляд иногда выдавал полыхающее в глубине его существа темное пламя… Испытывая теперь всю гамму противоречивых чувств к человеку, которого она совсем не знала, но к которому ее непреодолимо влекло, как мотылька к пламени свечи, Анженн отчаянно пыталась разобраться, чем вызван этот интерес, эта жажда его присутствия, его прикосновений, его объятий. Стоило признать, что именно к такой любви она и стремилась, когда уезжала из дома, о таком единении душ и тел мечтала. Но разве могла она предположить, что ей будет отказано в счастье открыто высказывать свои порывы, вынуждая тщательно таить их от окружающих, а прежде всего — от самой себя? И не знать, взаимно ли ее чувство. Не это ли стремление разгадать извечную тайну, что хранят двое — мужчина и женщина — разжигало ее влечение к графу де Валансу? И чем больше она запрещала себе думать о нем, тем навязчивее становились ее размышления о тулузском сеньоре.
Снова вспышка — жена графа. Невероятно красивая и невозможно надменная. Признаться, Анженн немного пасовала перед ней, с досадой осознавая, что такой ей никогда не стать, и что в сравнении с блистательной графиней де Валанс-д'Альбижуа она словно скромный полевой цветок рядом с капризной садовой розой. Иногда она с горечью думала, что Франсуаза с ее безупречными манерами и остро отточенным язычком больше под стать своему необычному мужу, чем она, Анженн. Да и, право, на что она могла рассчитывать рядом с ним? На мимолетные знаки внимания? На редкие встречи, тайные свидания? На обещания, которые он никогда не сможет исполнить? Лицо Франсуазы с победной улыбкой на прихотливо изогнутых устах приблизилось вплотную к ее, заслонив собой все вокруг, и заставило Анженн отступить назад, в беспамятство…
И вот уже перед ней снова сонная заводь пруда в Арсе, черную блестящую гладь которой, скрытую под скатертью из ряски, тревожат лишь брошенные камни, и она с отстраненным спокойствием наблюдает, как слабеют и теряются в лабиринте береговой линии прекрасные безупречные волны, у которых только одна судьба: разбиться и исчезнуть. Неужели ей придется вернуться туда, откуда она бежала? Неужели ее удел — вспоминать о том, что не сбылось? Потому что подобное чувство невозможно пережить снова, его нельзя забыть, и все, что, быть может, произойдет с ней в будущем, будет теряться, тускнеть на фоне той головокружительной любви, которую она нарисовала в своем воображении.
Анженн вдруг вынырнула из небытия. За окном спальни белыми хлопьями тихо падал снег, приглушая все звуки, и ей казалось, что она продолжает мерно покачиваться на волнах своих мыслей, уплывая все дальше в прошлое. Она провела рукой по лбу, потерла виски — видения, преследовавшие ее несколько дней подряд, теперь казались тенями на стенах комнаты, которые обступали ее со всех сторон, но не вызывали больше ни страха, ни печали — ведь стоило заняться рассвету, и они будут изгнаны прочь отсюда, развеявшись, словно их никогда и не было. Анженн села на постели и подобрала под себя ноги. Она не узнавала себя. Не иначе, как внезапная болезнь лишила ее внутренних сил и обычного жизнелюбия. Несмотря ни на что, у нее был повод для счастья: она все же обрела то, к чему стремилась — любовь. И разве хотела бы она прожить всю жизнь, не испытав этого водоворота чувств, от которого кружилась голова, а сердце сильнее билось в груди? И отказалась бы она хоть от секунды того времени, которое провела рядом с графом де Валансом?