— Правила необходимы, дорогая Нинон, — проговорила Полин. — Не будь их, мир погрузился бы во мрак. Что было бы, если бы Господь не даровал нам десять заповедей?
— Каждый поступал бы, согласуясь с собственной совестью, и сразу было бы видно, хорош человек или плох, — рассмеялась куртизанка. — А то сейчас, когда в ходу показное благочестие, и не разберешь, святой перед тобой человек или волк в овечьей шкуре.
Анженн вспомнились распутные монахи из Ньельского монастыря, куда ее занесло в детстве, когда они с мальчишками предприняли неудачный побег в Америку.
За большим столом, уставленным тарелками и медными кувшинами, сидело с десяток монахов. На блюдах валялись обглоданные кости каплунов. Запах вина и жареной рыбы смешивался с более тонким ароматом наливки, она была в стаканах пирующих и в открытой бутыли, стоящей на столе. В кутеже принимали участие и три женщины со свежими лицами крестьянок, но одетые, как горничные. Две казались уже совершенно пьяными и без конца хохотали. Третья, с виду более скромная, отбивалась от похотливых рук одного из братьев, который пытался прижать ее к себе.
Вдруг кто-то крикнул:
— Посмотрите! Там… ангел!
Все повернулись к двери, где стояла Анженн. Она была не из робких и не убежала. Ей не раз доводилось бывать на сельских праздниках, и ее не испугали ни крики, ни чрезмерное оживление — неизбежные спутники обильных возлияний. Но все же что-то в этой сцене возмутило ее. Анженн казалось, что она разрушает то ощущение мира и покоя, которое излучал озаренный заходящим солнцем монастырь в тот момент, когда они с ребятами смотрели на него с опушки леса.
— Это та девочка, что заблудилась в лесу, — объяснил один из монахов остальным.
— Единственная девчонка среди ватаги мальчишек, — добавил тот, что до этого лапал служанку. — Задатки недурны. Может, она тоже не прочь повеселиться с нами? Иди-ка сюда, выпей наливки, — сказал он, протягивая Анженн стакан. — Она сладкая и вкусная. Мы сами приготовляем ее из болотного дягиля.
Она послушно взяла его не потому, что была лакомкой, а, скорее, из любопытства. Ей хотелось узнать, что это за золотисто-зеленоватый напиток, который так расхваливают… Анженн нашла его восхитительным, крепким и в то же время бархатистым, и когда она осушила стакан, то почувствовала, как по всему ее телу разлилось приятное тепло.
— Браво! — заорал монах. — Да ты не дура выпить!
Он посадил ее к себе на колени. От него разило винным перегаром, а его засаленная сутана пахла потом, он вызывал у Анженн отвращение, но ликер одурманил ее. Монах как бы по-отечески похлопал ее по коленкам.
— До чего же ты милашка!
— Брат мой, — послышался вдруг голос от двери, — оставьте девочку в покое.
На пороге, словно привидение, возник монах в капюшоне, в сутане с длинными, широкими рукавами, скрывающими кисти рук.
— Это дочь барона д'Арсе де ла Ронд, и будет весьма прискорбно, если она, вместо того чтобы похвалить ваше гостеприимство, пожалуется отцу на ваши нравы.
Пораженные, все в смущении смолкли.
— Идемте со мной, дитя мое, — решительным тоном сказал монах.
Анженн задумчиво произнесла:
— Это хорошая тема для пьесы, как мне кажется. Грешник, притворяющийся святошей.
— Замолчи, сестра, — резко одернула ее Полин. — Не богохульствуй! Видимо, монашки в Пуатье были недостаточно строги, чтобы изгнать из твоей головы подобные мысли.
— Знаете, а бывает и наоборот, — словно не слыша гневного голоса прокурорши, сказала Нинон. — Человек, который всем вокруг кажется воплощением порока, на деле оказывается более праведным, чем иные прелаты. По крайней мере, честнее.
— Честно признаваться в своих пороках — не значит быть нравственным, — отрезала Полин. — Это гордыня, а гордыню должно смирять. Раскаяние — вот верный путь к престолу Создателя.
— Искреннее раскаяние — несомненно, — кивнула головой мадемуазель де Ланкло. — Но всякое ли раскаяние идет от сердца? Зачастую исповеди духовнику носят лишь формальный характер, и человек, произнося слова молитвы, только бесцельно сотрясает воздух.