— Очень предусмотрительно, — пробормотал себе под нос Люк.
— Приказать накрыть вам в столовой? — подобострастно проговорил старик, желая во что бы то ни стало угодить обожаемому хозяину.
— Пусть принесут поднос с едой в гостиную, — ответил граф. — Я переоденусь после прогулки и спущусь вниз через несколько минут.
— Как вам будет угодно, — с этими словами Роджьер заковылял в сторону кухни, около дверей которой сновали слуги, громко переговариваясь и раскатисто смеясь.
Никем незамеченный, Люк вернулся тем же путем, что и уходил. Лишь на миг он задержался в оранжерее, чтобы сорвать с апельсинового дерева цветок флердоранжа. Нежный белоснежный бутон снова разбудил в нем воспоминания об Анженн и о приеме, который самым невероятным образом перевернул его жизнь. Осторожно обхватив тонкий стебелек пальцами, граф вдохнул чарующий запах, исходящий от полупрозрачных лепестков, и, улыбнувшись краешком рта, направился туда, где хотел бы сейчас находиться меньше всего — в комнату Франсуазы.
Дверь в ее покои была заперта. Он негромко, но настойчиво постучался.
— Изабо? — раздался нервный голос из-за дверей.
— Откройте, сударыня, — ровно ответил он.
Несколько томительных мгновений из комнаты не доносилось не звука, потом раздались еле слышные шаги и в замке повернулся ключ. Застыв на пороге и вцепившись рукой в косяк, молодая женщина, бледная, как смерть, тем не менее, с вызовом смотрела на него. Лишь в глубине ее глаз можно было различить страх, лицо же с высоко вздернутым подбородком и упрямо сжатыми губами выражало если не надменность, то фамильную гордость Мортемаров, которую Франсуаза всегда так превозносила. Пейрак в который раз попенял себе за то, что недооценил собственную супругу, за тщеславием и легкомысленностью которой не сразу разглядел железный стержень, несгибаемую волю и желание любыми способами добиться своей цели. Попытка упечь его в Консьержери — это были еще цветочки. Страшно было предположить, какими будут ягодки…
— Вы позволите мне войти? — светски осведомился он, касаясь ладонью двери, чтобы распахнуть ее.
— Думаю, это не очень хорошая идея, — тихо, но непреклонно проговорила Франсуаза.
— О, в самом деле? Отчего же? Вы разве не скучали по мне, мадам? — изобразил искреннее огорчение Люк.
— Не больше, чем вы по мне, месье, — взгляд ее синих глаз сделался ледяным. — После того, что вы наговорили мне при нашей последней встрече, думаю, нам больше нечего обсуждать.
— Напротив, — усмехнулся граф, — у нас есть множество тем для разговоров. Например, ваш отъезд в Тулузу.
— Мой? — помимо воли, воскликнула она. — Но вы говорили…
— Или вы предпочтете стены монастыря? — вкрадчиво продолжил он, не обращая внимания на ее слова. — Говорят, королева Анна Австрийская недавно приобрела для бенедиктинок великолепный монастырь Валь-де-Грас. Кроме того, я слышал, что большим успехом пользуется и монастырь ордена визитандинок в Шайо.
— Вы не посмеете, — сдавленным голосом проговорила Франсуаза.
— Вы так уверены в этом? — он небрежно толкнул плечом дверь, заставив жену попятиться назад, и вошел в комнату. — Вы так набожны, душа моя, так благочестивы, что мне кажется неправильным заставлять вас вести бессмысленную и полную греховных развлечений жизнь здесь, в Париже. Тулуза вас тоже не привлекает, — де Валанс развел руками. — Что же остается?
— Прошу вас, Люк, не будьте жестоки, — лицо женщины дрогнуло, и граф с удовлетворением уловил в устремленном на него взгляде отчаянную мольбу.
Он опустился на пуфик около туалетного столика. Распахнув шкатулку с драгоценностями, де Валанс пропустил между пальцами жемчужное ожерелье, потом достал и расправил на ладони колье с сапфирами, которое недавно подарил Франсуазе.
— Скажите, а вас не трогают страдания бедняков, дорогая? — неожиданно проговорил он, с насмешкой взглянув на жену. — Сейчас в моде не только благочестие, но и милосердие. В монастыре вам вряд ли понадобятся все эти украшения, а обитатели Парижского дна будут прославлять вашу доброту вечно, коль скоро вы облагодетельствуете их таким щедрым пожертвованием.
Молодая графиня выпрямилась.
— Вы хотите, чтобы я извинилась перед вами? Хотите, чтобы я унижалась, валялась у вас в ногах? — голос Франсуазы с каждым словом повышался, и Люк подумал, что еще немного, и она закатит ему настоящую истерику.
— Нет, мадам, ну что вы! — язвительно проговорил он. — Разве такое чудовище, как я, которому самое место в Преисподней, смеет требовать извинений от такого чистого и непорочного ангела, как вы? — граф с треском захлопнул крышку шкатулки. — Каюсь, я был несправедлив к вам, когда вы, как преданная жена, решили навестить меня в тюрьме, и не поверил, что вы сообщили господину де Тюренну о дуэли исключительно из христианских побуждений, — он подался вперед, и глаза его потемнели от гнева. — Как вы сейчас себя чувствуете, сударыня, когда ваш план отправить меня за решетку провалился, а меня отпустили? Правда, мне запрещено до окончательного решения его величества покидать Париж, но вас-то здесь ничего не держит, не так ли?