— Судьбы, внешне также несхожие, такие разные, согреваются одним всепоглощающим пламенем, сияющим как для простого смертного, так и во славу Всевышнего — любовью, — в глазах святого отца зажегся огонь подлинной веры, и он распростер руки над паствой. — Мир знает разные формы любви: к чужестранцам, ближним, бедным, компаньонам, друзьям, родителям… наконец, любовь любящих. Чужестранцы, родина которых порабощена и разграблена, вызывают сострадание. Ближних любят за то, что они — источник нашего благополучия, бедных — за то, что мы делимся с ними хлебом насущным, компаньонов — поскольку их убытки наносят ущерб нам, друзей — потому что нам приятно их общество, родителей — ибо мы наследуем им и боимся их прогневить… И лишь любовь любящих проникает в сердце Бога и воистину беспредельна. Правда, такая любовь — редкость. Зато это любовь истинная. Ибо не ведает ни нужды, ни корысти. Она выше здоровья и недуга, процветания и соперничества, сочувствия и безразличия. И охотно жертвует жизнью ради минуты счастья***.
Священник продолжал говорить, но Анженн уже не слушала его — все ее мысли крутились вокруг того, что она только что услышала. Истинная любовь, любовь любящих, исходящая из сердца, угодная Богу, беспредельная… От глубины и красоты этого чувства у нее захватило дух, но одновременно ей показалось, что она стоит на краю бездны, в которую может рухнуть, сделав неосторожное движение, или же воспарить над ней, влекомая Божьей благодатью, называемой любовью.
После всеобщей молитвы священник вознес Святые Дары над алтарём.
— Через Христа, со Христом и во Христе Тебе, Богу Отцу Всемогущему, в единстве Духа Святого всякая честь и слава во веки веков.
— Аминь, — пробормотала Анженн, все еще находящаяся под впечатлением от проповеди.
— Тело Христово да сохранит меня для жизни вечной, — раздавалось под сводами церкви. — Кровь Христова да сохранит меня для жизни вечной.
Прихожане стали подниматься со своих мест, чтобы причаститься Святых даров. Приняв от священника гостию**** и отпив из массивной золотой чаши глоток вина, сильно разбавленного водой, Анженн вернулась на скамью. Оставалось только дождаться благословения и окончания богослужения, чтобы исповедаться, и она очень надеялась, что сегодня таких желающих будет немного.
Тут к ней, сидящей на противоположном от прохода краю скамьи, подошел мальчик, прислуживающий при алтаре, и прошептал:
— Мадемуазель, а вы желаете после мессы покаяться в грехах?
— Да, а что? — Анженн с удивлением посмотрела на него.
— А то, что я за несколько су проведу вас в исповедальню, где не будет толкаться народ, — он махнул рукой в сторону дальней капеллы. — Ну как, по рукам?
— А почему ты решил облагодетельствовать именно меня? — подозрительно осведомилась она, сощурив на мальчишку свои зеленые, как у кошки, глаза.
— Потому что вы, мадемуазель д'Арсе, самая красивая девушка в нашем приходе, — во взгляде юнца горело неподдельное восхищение. — И если вы подарите мне один только поцелуй, то я обещаю, что не возьму с вас ни денье!
— Ну ты и нахал! — шепотом воскликнула Анженн и тихо прыснула. — По рукам.
— Поцелуй или два су, — со значением посмотрел на нее паренек и, приложив палец к губам, быстро ретировался.
— Ты уже принялась дурить голову мальчишкам, — кисло проговорила Полин, поджимая губы. — Да и где — в церкви! Ты неисправима... Да спасет Господь твою душу!
— Спасибо, — язвительно отозвалась девушка, — думаю, твоими молитвами мне вымощена прямая дорога в Рай.
— Твои бы слова — да Богу в уши, — сестра встала со скамьи и направилась в сторону кюре, который только что закончил мессу.
Анженн же, напротив, пошла в том направлении, которое указал ей служка, и уже через пару мгновений стояла перед исповедальней, почти неразличимой в глубине едва освещенной капеллы. Девушка не могла вспомнить, видела ли она ее здесь раньше, но, возможно, просто не обращала на нее внимания или же она редко использовалась по назначению. Как бы то ни было, предложение мальчика было как нельзя кстати, поскольку Анженн хотела не только исповедоваться, но и попросить совета у священника, что было бы непросто сделать при таком количестве народа, когда таинство становилось обычной формальностью и ограничивалось несколькими дежурными фразами.