— Потому что пути Господни неисповедимы? — несмело предположила Анженн.
— Нет, — она почувствовала, что ее собеседник улыбается. — Потому что мы желаем познать замысел Божий несовершенным разумом, а не проницательным сердцем. Вам стоит всего лишь заглянуть в себя, чтобы понять, что истинно, а что нет. И любое сомнение, порожденное разумом, должны отвергнуть, как противное вере.
— Вы окончательно запутали меня, святой отец, — она покачала головой. — Я пришла сегодня на исповедь, чтобы обрести оружие в борьбе с искушением, укрепиться в своем желании противостоять греху, а вместо этого вы заставили меня сомневаться в себе самой и в правильности моего решения. Еще немного — и я начну сомневаться в Божьем промысле.
— Не позволяйте сомнениям разрушить вашу веру, — мягко пожурил ее священник. — Сомнения в наших отношениях с Богом делают нас подобными морской волне, ветром поднимаемой и развеваемой. Прислушивайтесь к словам, которые говорит вам ваше сердце, и следуйте по пути, который предназначил вам Господь.
— А как же тогда трактовать слова апостола Иоанна, который писал, что ничему нельзя верить слепо? — упрямо проговорила она.
— Не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, — живо откликнулся святой отец. — Несомненно, его слова истинны, ибо многие обольстители вошли в мир, — при этих словах Анженн залилась горячим румянцем, тотчас представив себе, как наяву, графа де Валанса, который страстно целовал ее в оранжерее Паради. — Дитя мое, слова обольстителя могут искусить разум, плоть, но сердце обмануть они не в силах. Разве мужчина, к которому тянется ваша душа, лгал вам, разве можете вы упрекнуть его в том, что порывы его были неискренни, а чувства — поддельны?
Анженн вскочила на ноги, и скамья, на которой она стояла, с шумом упала на пол. Из-за завесы раздался легкий смешок.
— Пожалуй, я не буду сегодня исповедоваться, — сдавленным голосом произнесла девушка, пятясь к выходу из капеллы.
— Чадо, прощаются тебе грехи твои, — смиренно проговорил священник, а потом негромко рассмеялся.
Она застыла на месте, как изваяние. Происходящее показалось ей страшным сном, словно сам Дьявол пробрался сегодня в церковь, чтобы погубить ее. Озноб ледяной волной прокатился по спине. Мальчишка, показавший ей эту исповедальню, представлялся ей теперь злым духом, заведшим ее прямиком в Ад. Анженн оглянулась назад — туда, где виднелись скамьи, стоящие перед алтарем, и прихожане, которые, исполнив свой христианский долг, с чистым сердцем направлялись к выходу из церкви. Какая тонкая грань отделяла ее сейчас от обычного мира, в который она могла вернуться в любой момент, всего лишь покинув пределы капеллы. Но страх парализовал ее, не давая двинуться с места. Слова молитвы путались у нее в голове, усиливая панику. Господи, это точно происки Нечистого! Дрожащей, словно налитой свинцом, рукой она осенила себя крестным знамением.
— Domine Iesu, dimitte nobis debita nostra, salva nos ab igne inferiori******… — шептали ее губы, а сердце буквально выскакивало из груди, колотясь где-то в горле.
— Вы все еще здесь? — вдруг осведомился хорошо знакомый Анженн голос с пробирающими до костей ироническими интонациями, а завеса, за которой находился святой отец, на проверку оказавшийся посланником Сатаны, всколыхнулась.
Этого не может быть… Это невозможно… Здесь, в церкви… Но тут перед ее мысленным взором предстал Пуатье и собор на главной площади, изящный, словно индусский ларец, с колоколенками в виде сосновых шишек по углам. В ушах отчетливо раздался голос юного пажа:
— Ризничий Нотр-Дам-ла-Гранд иногда сдает кафедру и исповедальни тем, кому надо о чем-нибудь поговорить по секрету, подальше от нескромных ушей. Кафедра стоит тридцать ливров, а исповедальни — по двадцать.
А что, если?..
Она быстро преодолела расстояние в несколько шагов, отделявшее ее от малинового покрова, за которым скрывался лже-священник, и решительно отдернула тяжелую ткань в сторону.
— Господин де Валанс, — выдохнула Анженн, увидев смеющиеся черные глаза и белоснежные зубы, сверкающие в полумраке капеллы. — Это просто чудовищно — то, как вы поступили со мной! — выкрикнула она в запальчивости, а глаза ее полыхнули яростью. — Отвратительно, ужасно, — она прижала руки к горящим щекам.
Граф, не переставая улыбаться, начал подниматься со скамьи, на которой сидел, но Анженн остановила его резким движением:
— Не приближайтесь ко мне! Иначе я выцарапаю вам глаза, задушу вас, я вас…
Он послушно опустился обратно и с деланной скорбью в голосе осведомился: