— Что же тогда останется от ужасного колдуна из Лангедока, если вы выцарапаете ему глаза?
— Как бесстыдно вы обманули меня, — прошептала Анженн, на которую вдруг накатила слабость. Она коснулась рукой деревянной стенки исповедальни, ища опоры, и почувствовала под пальцами вырезанные и отполированные резцом мастера причудливые узоры. — Вы действительно Дьявол во плоти.
— Помилуйте, мадемуазель д'Арсе, — граф размашисто перекрестился, — дьявольского во мне не больше, чем в любом человеке. А возможно, и намного меньше.
— Я удивляюсь, почему Господь не поразил вас молнией с небес за этот омерзительный фарс, который вы устроили, — она поджала губы, а на ресницах ее блеснули непрошенные слезы.
— Наверно потому, что я говорил то, что думал, и пришел сюда не для того, чтобы оскорбить ваши чувства.
— А для чего же? — ее глаза изучающе взглянули на него.
Вместо ответа Люк де Валанс встал и привлек ее к себе. Анженн уперлась ему в грудь руками, но он крепко сжал ее в объятиях, не давая вырваться.
— Вы поверите мне, если я скажу, что искренне раскаиваюсь в том, что не открылся вам сразу, когда вы пришли сюда? — негромко произнес он, одной рукой удерживая девушку, а другой — нежно касаясь ее щеки, чтобы заглянуть в глаза. — Клянусь честью, я так и собирался поступить!
— И что же вам помешало? — прекратив сопротивление, она в упор посмотрела на него.
Он не отвел взгляда.
— У меня нет никакого другого оправдания, кроме того, что я хотел немного поддразнить вас, — Люк обезоруживающе улыбнулся. Эта улыбка странным образом изменила лицо мужчины, едва различимое в полутьме, и сейчас в его облике промелькнуло что-то мальчишеское, задорное, искреннее, словно она на мгновение заглянула ему прямо в сердце.
— Почему же вы продолжили этот недостойный спектакль? — Анженн, руки которой еще совсем недавно с силой упирались в грудь графа, чтобы оттолкнуть его от себя, теперь обессиленно лежали на его плечах.
Почувствовав перемену в ее настроении, он с волнующей нежностью в голосе прошептал:
— Когда вы начали говорить, открывать тайны, сокрытые в глубине вашей души, я, признаюсь, захотел узнать еще больше — то, что вы прячете ото всех, что мучает и тревожит вас. Вы можете мне не верить, но единственным моим желанием в тот момент было развеять ваши сомнения, поддержать вас, сказать, что в этом мире вы не одиноки и можете рассчитывать на участие искренне любящих вас людей. Вы же внимательно слушали сегодняшнюю проповедь? — он улыбнулся краешком рта. — Любовь любящих проникает в сердце Бога и воистину беспредельна. Эта любовь истинная, она не ведает ни нужды, ни корысти, она выше здоровья и недуга, процветания и соперничества, сочувствия и безразличия… Познать такую любовь есть величайшее счастье на земле, но, как уверил нас уважаемый святой отец, она — большая редкость. И тем более удивительно, что в ваших сегодняшних откровениях, которые не были предназначены для моих ушей, но все же — хвала Создателю! — были мною услышаны, говорилось именно о такой любви.
Анженн вскинула на Люка глаза, в которых легко читалось смущение.
— И ради того, — продолжал он, — чтобы услышать их вновь, я готов подвергнуться любой каре, на которую вы пожелаете меня обречь.
Ему удалось найти нужный тон, чтобы ее гнев и раздражение улеглись, а на смену им пришло желание посмеяться над всей этой ситуацией, которая сейчас не казалась Анженн такой уж возмутительной. В самом деле, расскажи ей кто-нибудь, что мужчина — обманом ли, подкупом — проник в исповедальню, чтобы наедине увидеться с девушкой, которая ему небезразлична, разве она не посчитала бы это забавным и невероятно романтичным? И просто удивительно, насколько убедителен он был в роли исповедника! Она ни на секунду не усомнилась в том, что действительно говорит с настоящим священником.
— Вы вгоняете меня в краску, мессир, — наконец произнесла она. — Думаю, сегодня я и так уже слишком много наговорила, не зная, кто стал свидетелем моих признаний, чтобы продолжать их, глядя вам прямо в глаза. И кроме того, как теперь быть с тайной исповеди? — по ее губам скользнула лукавая улыбка.
— Она навсегда сохранится здесь, — граф торжественно приложил руку к груди. — Клянусь, что никто и никогда не узнает того, что вы мне рассказали.
— Могу ли я вам верить, господин де Валанс? — задумчиво проговорила Анженн и, движимая каким-то ниспосланным свыше порывом, положила свою ладонь поверх его.
— А что говорит вам ваше сердце? — вполголоса спросил он, переплетая ее пальцы со своими. — Ваши признания, которые потрясли меня до глубины души, в то же время открыли мне правду, которую я не осознавал до конца — всю глубину моего чувства к вам, — от его обычной насмешливости теперь не осталось и следа, а голос был наполнен неподдельной искренностью.