— Несомненно, — суперинтендант понимающе хмыкнул. — Мэтр Валантэн слишком держится за свое место секретаря Французской академии, чтобы принимать неосторожные решения, которые могут впоследствии повредить его репутации.
— А вы тоже думаете, что поэтический фестиваль — настолько опасное мероприятие, что придание ему официального статуса повредит целостности Французского королевства? — живо отозвался граф.
— Я — нет, — покачал головой Фуке, — но уверен, что немногие со мной согласятся. Вы, сударь, как никто, должны понимать нынешнюю политическую ситуацию. Южные провинции, скажем так, весьма неохотно признают над собой власть короля и при всякой удобной возможности стремятся к независимости, которая была ими утрачена уже много веков назад. А Академия флоралий — отличный повод, чтобы вновь раздуть тлеющие угли противостояния Севера и Юга, — он примиряюще поднял руку, видя, что де Валанс желает ему возразить. — Уверен, что лично вы ратуете только за сохранение и приумножение культурного наследия вашего края, но можете ли вы поручиться, что остальные учредители фестиваля имеют такие же чистые помыслы и настолько же лояльны к короне, как вы и ваша супруга? Не станет ли со временем Академия приютом для недовольных, которые, в совершенстве владея искусством слова и умением очаровывать толпу, постараются вновь посеять семена раздора среди граждан нашего королевства и спровоцировать новый бунт? Еще не забылась история печально известного герцога де Монморанси**, а уж в свете событий недавно закончившейся Фронды… — суперинтендант сделал многозначительную паузу и выразительно посмотрел на Люка.
— Я благодарен вам за откровенность, мессир, — проговорил тот, чуть склоняя голову в знак признательности. — Что ж, тогда придется отложить решение этого вопроса на некоторое время.
— Это весьма мудро, граф, — кивнул ему в ответ Николя Фуке. — Со своей стороны, я обещаю вам всяческую помощь в ваших начинаниях. И если мне представится такая возможность, то я, вне всяких сомнений, поддержу вашу идею перед лицом его величества и королевы-матери. А теперь, — неожиданно сменил он тему, — позвольте и мне попросить вас о небольшом одолжении.
— Я к вашим услугам, виконт, — склонившись в учтивом поклоне, произнес де Валанс.
— Спойте для нас! Я никогда не прощу себе, если лишу гостей моего праздника возможности услышать ваш прославленный на все королевство голос! — торжественно проговорил суперинтендант.
— Это будет честью для меня, сударь, — улыбнулся граф.
Перебирая струны принесенной ему гитары, Люк скользил небрежным взглядом по лицам окружающих его людей. Кто-то был в маске, кто-то — без, кто-то переговаривался вполголоса, кто-то, замерев, с благоговением внимал его пению. Лусия стояла так близко, что при желании он мог коснуться ее рукой, но это соседство было для него скорее тягостным, чем приятным. Ее поведение, навязчивое и вызывающее, уже привлекло к себе повышенное внимание, и де Валанс видел, как на испанку бросают насмешливые и сочувственные взгляды, а ее муж буквально кипит от гнева. Идиотская ситуация! Но больше всего графа удручало то, что он так и не увидел на приеме Анженн, хотя именно ради нее и пришел сегодня сюда.
Стремительный круговорот праздника, разнообразные развлечения, ничего не значащая светская болтовня — все это бессмысленное времяпрепровождение утомляло и раздражало Люка, который не один раз уже пожалел, что решил посетить маскарад в Сен-Манде. Разговор с суперинтендантом оставил неприятный осадок, хотя граф видел, что Николя Фуке искренне расположен к нему и именно поэтому так откровенен. Но беседа эта лишний раз заставила графа задуматься о глубине тех противоречий, которые существовали между Севером и Югом. Преодолимы ли они? И возможен ли мир между двумя столь различными культурами?
Сам того не замечая, он машинально начал энергичный проигрыш «Caprice de chacone» — невероятно популярного сейчас при дворе Франческо Корбетты*** — и услышал одобрительные возгласы, раздающиеся со всех сторон. Искусно вплетя в мелодию голос, Люк полностью отдался красоте и музыкальной гармонии, которая всегда его завораживала, а кроме того, сложный рисунок произведения с разнообразными вариациями потребовал от него полного сосредоточения и внимания. Его голос то взмывал высоко, то опускался до низких, бархатистых нот, то вступал в противоборство с гитарным перебором, то подхватывал четкий ритм трепещущих струн… В какое-то мгновение он вдруг ощутил невероятный подъем, почти чувственное удовольствие от исполнения, позабыв, где находится, словно сейчас никого и ничего больше не существовало, и он остался наедине со своей Прекрасной дамой — музыкой.