Ей вспомнился Арсе, их старый замок, который еще неделю назад она покидала с радостью, а теперь отчаянно скучала по нему. По нему и по Ньельскому лесу, его дубовым и каштановым рощам, где она так любила бродить одна или в компании своих друзей.
С раннего утра она уносилась куда-то с распущенными волосами, одетая почти как простая крестьянка в рубашку, корсажик и выгоревшую юбку, и ступни ее маленьких ножек, изящных, словно у принцессы, огрубели, потому что она, не долго думая, зашвыривала свои башмаки в первый попавшийся куст, чтобы легче было бегать.
Один приятель Анженн, сын мельника Пьер, жил на болотах.
Другой — Жак, сын крестьянина — жил около леса. Мальчик уже был пастухом у ее отца, барона д'Арсе.
С Пьером Анженн плавала в челноке по каналам, вдоль которых росли дягиль, незабудки и мята, а с Жаком они ходили по грибы, ежевику и чернику. Вместе собирали они и каштаны, а из веток орешника Жак мастерил для нее дудочки.
Мальчики ревновали Анженн друг к другу, и эта ревность доходила иногда до бешенства. А она была такая красивая, что крестьяне видели в ней живое воплощение фей, живущих около древнего дольмена в лесу, или же ангелов, царящих на настенных росписях их приходской церкви.
Ее имя, слишком длинное и строгое для такой непоседы, какой она была в детстве, как-то само собой сократилось до Анженн, и она кидалась с кулаками на каждого, кто осмеливался называть ее Анной-Женевьевой. И чаще всего, конечно, доставалось Полин, которая, казалось, с пеленок уже была чопорной святошей и обожала всех поучать. Но мальчишки, с которыми она проводила все свободное время, не смели и помыслить о том, чтобы перечить баронской дочке, и она снисходительно называла их своими «ангелочками».
Прикрыв глаза, Анженн на мгновение ощутила вкус вольного ветра на губах, тепло солнечных лучей, с трудом проникающих сквозь плотную завесу, создаваемую пышными кронами деревьев, почувствовала упругий ковер бархатистого мха под голыми ступнями. Ах, эти незабываемые прогулки по лесу, опьяняющий аромат боярышника, прохлада, струящаяся от каналов, по которым Пьер катал ее на лодке, свежесть ручьев, где они ловили раков с Жаком... Без сомнения, Арсе, где сладковатое, таинственное дыхание болот смешивалось с резким ароматом окутанного тайной леса, не походило ни на одно другое место на земле.
А что, если бы она не приняла решения уехать в столицу?.. Остаться! Снова жить там, отдаваясь медленному течению почти неподвижных зеленых вод, или по-прежнему бегать по тропинкам, вьющимся среди мхов и корней в глухой чаще леса! Утонуть в зелени Ньельского леса! Посвятить себя бесконечным открытиям под покровом листвы развесистых ветвей. И разве не было у нее среди этой роскошной природы цели, которую надо выполнить, миссии, зов которой она не переставала слышать даже сейчас?
С того самого дня, как в далеком детстве старая колдунья Мелюзина провела своим длинным белым пальцем по ладони девочки, как будто для того, чтобы нарисовать там какой-то знак или что-то прочитать, Анженн чувствовала, что соединена нерушимой связью с таинственным лесом: связью мистической, древней, как дольмены, вокруг которых, как говорят, в лунные ночи танцуют беззаботные эльфы. Тогда-то у нее и началась эта вторая, тайная жизнь, где она становилась единым целым с колдуньей, растениями и лесными зверями. Жизнь, которую она бережно хранила в себе самой, как в «волшебной шкатулке», как в запретной комнате маленького зачарованного замка, который принадлежал ей одной. Анженн наивно мечтала, что однажды станет такой же искусной, как Мелюзина, и исцелит весь мир. Ведь говорили же, что ее руки способны успокаивать боль и, если у кого-то болела голова или у ребенка резались зубки, ее звали к себе, она клала свою маленькую ладошку на лоб или на щеку больному, и боль стихала. Как же давно это было! Словно в полузабытом сне…
Анженн сложила руки на подоконнике и положила на них голову. Она вспомнила свое возвращение в Арсе после монастыря, которое, увы, не принесло ей ожидаемой радости. Их замок, построенный еще в XIV веке и возвышающийся на самом краю небольшого, но высокого известкового мыса, за которым простирались болота, где прошло все ее детство, выглядел еще более ветхим, чем она его помнила до отъезда. По подъемном мосту с ржавыми цепями важно бродили куры и индюки, а на лугу перед главным входом паслись отцовские мулы. Внутри ощущение упадка и разорения только усиливалось. За деревянной обшивкой стен скреблись мыши, под крышами обеих башен замка летали, пронзительно крича, совы и летучие мыши. Слышно было, как во дворе скулили борзые, тявкали таксы, а мулы, которые паслись на лугу, приходили почесать спину о стены замка. В гостиной пламя очага и несколько чадящих свечей не могли до конца рассеять густую темень, веками накапливавшуюся под высокими старинными сводами. На стенах, призванные защищать комнату от сырости, висели гобелены, но уже такие старые, источенные молью, что невозможно было разобрать, что за сцены изображены на них, и только с молчаливой укоризной глядели оттуда чьи-то мертвенно-бледные лики. Каменные плиты пола, которые зимой застилали соломой, во многих местах дали трещины.