Все здесь стало чужим, бессмысленным, словно застывшим, несмотря на слуг, которые сновали то тут, то там, выполняя поручения. Здесь как будто появилась странная тревожная пустота. Возможно, это из-за братьев? Младшие выросли, и Анженн их постоянно путала. Тому, кого когда-то все называли «крохой» — Дени — уже исполнилось пятнадцать лет. И даже объятия кормилицы показались Анженн не такими трепетными и радостными, как она ожидала. Лицо старой женщины выглядело настолько трагичным, каким оно не становилось даже во время пересказа самых страшных историй, которые она рассказывала им когда-то у пылающего жаром очага на кухне. Хотя прошло много лет, и, возможно, кормилица больше не считала, что Анженн принадлежит к «ее» детям. И — самое главное — в Арсе больше не было мамы. Неужели именно смерть матери погасила ту радость, которую могло бы принести ей возвращение?
От охвативших ее чувств на глазах Анженн выступили слезы. Она стала чужой там, ничто больше не держало ее в старом обветшалом замке, где она была когда-то так счастлива. Единственное, что осталось неизменным, это ее тетушки. Сильви, когда-то безуспешно вдалбливающая в ее легкомысленную голову правила поведения и хорошие манеры, очень обрадовалась приезду племянницы. Но старушка так исхудала, что Анженн побоялась обнять ее слишком крепко, чтобы не повредить хрупкие кости. Тетушка Жанна все так же сидела целыми днями в дальнем углу гостиной и с неизменно мрачным видом вышивала очередной цветок. Глядя на них, Анженн представляла себе свою судьбу, в точности похожую на их: состариться за вышиванием или приготовлением обеда, так и не познав ни любви, ни счастья. Дома ее окружали только слуги отца и деревенские парни, которые никак не могли подойти в мужья дочке барона. Правда, за ней ухаживал отпрыск их ближайших соседей де Дамви, но мужчина походил повадками на медведя, а все его интересы ограничивались только охотой, и порой Анженн не знала, как от него избавиться.
Она отчетливо помнила тот день, когда приняла решение уехать. Неподвижно застыв на краю сонной заводи, черную блестящую гладь которой, скрытую под скатертью из ряски, тревожили лишь брошенные камни, Анженн смотрела, как слабеют и теряются в лабиринте береговой линии прекрасные безупречные волны, у которых была только одна судьба: разбиться и исчезнуть. И именно это ждало ее, останься она здесь, в Арсе: исчезнуть, раствориться, превратиться в призрак, подобно Мелюзине, с которой так жестоко некогда расправились обезумевшие от страха и гнева крестьяне, вздернув ее на ветке дуба. Нет, это не для нее! Анженн, как и её брата Северна, манили приключения и новые впечатления, ее будоражили мечты о дальних странах, ей хотелось идти вперед, а не плыть по течению, постепенно погружаясь в тягучую и мутную обыденность жизни.
— Я уезжаю, — прошептал ей Северн, решившийся бежать из дома глубокой ночью и боясь разбудить остальных родственников.
— Куда ты уезжаешь? - так же тихо спросила Анженн, дрожа от холода в старенькой тонкой ночной кофте в промозглом и сыром коридоре их древнего замка.
— Сперва в Ла-Рошель, а оттуда поплыву в Америку.
— Но ты нужен здесь! — жалобно сказала Анженн, вдруг осознав, что, возможно, больше никогда его не увидит.
— Нет, в этом мире для меня нет места. Мне невыносима мысль, что мы так навсегда и останемся знатными нищими, над которыми потешаются соседи. Посмотри на отца. Он так нерешителен. Он опустился до унизительного для дворянина занятия, до разведения мулов, но не осмеливается придать делу размах, чтобы разбогатеть и тем самым занять в обществе положение, подобающее нашему роду. И он терпит поражение и тут и там. На него показывают пальцем, потому что он ведет хозяйство, как барышник, а на нас — потому что мы так и остаемся бедняками, — он немного помолчал, а потом твердо добавил: — А я хочу просто жить, сестричка.
Он быстро поцеловал ее, спустился на несколько ступенек, обернулся и пристально взглянул на свою полураздетую сестру взглядом искушенного мужчины.